Глава 8. Хаос бандитизма
Мужская ладонь удерживает за ягодицу, сжимая и раздвигая так, будто сейчас пропадёт; пальцы второй грубо обхватили линию подбородка, покоясь на правой щеке. Горячее дыхание обжигает затылок, потом губы целуют в волосы, и из неё вырывается жалобный писк, вызванный соприкасанием зубов об ухо. Девушка изогнулась дугой, прижав к груди руки, перемотанные мужским кожаным ремнём с бляхой.
Ещё чуть-чуть. Быстрее, громче.
Светлые волосы растрёпаны и зажаты между двумя соприкасающимися телами. Русые кудри взлохмачены, прилипли к мокрому лбу. Он сзади, не оставляет попытки уйти, а она не пыталась — впереди только яма без его тепла.
Член входит в её лоно с характерным хлюпающим, липким звуком. Мужские бёдра бьются об женские, что пытались двигаться навстречу, но потерялись в темпе. Покусанная грудь с двумя разбухшими бусинами сотрясается.
Нужна только она. Её тело, запах, внутренности и та частица, отвечающая прямо за любовь. Светлое и нежнейшее чувство, благодаря которому она стонет под ним. Касаться себя. От макушки до пяток. Всё его.
Как в трансе. Пальцы соскальзывают на шею, и блондинка наклоняет голову набок, предоставляя шею под его напором. Как вампир, высасывающий кровь, губы впиваются в шею, мокро целуя.
Сквозь свои сновидения Пётр улыбнулся. Беззаботно, пьяно, поглаживая по чужому боку.
— Ммм... — нехотя глаза сладко разлепились, и он резко дёрнулся как от огня. — Фу, блять!
То лишь был пьяный Ряба. А вокруг ночь, скудная хата Казака, где он не ночует толком. Пустые бутылки алкоголя, где-то ещё есть мутная жидкость на середине, бычки от сигарет, разбросанные всюду, пепельница с надломанным краем. Даже диван прожжён. Постеры с голыми бабами.
Ряба спал. Несмотря на свою агрессивность, у человека высшее образование было! Что-то связанное с транспортом. Кризис же никого не пощадил, поэтому прекращение государственного финансирования и распад СССР привели заблудшую душу забирать и крышевать. Да, в сауну к тёлкам ездить. Как обезьяна с гранатой. Сергей Михалыч Жигалин молчал минуты четыре, когда узнал об образовании Михайла Михайловича, по простому — Ряба, потому что харя рябая.
А щас он спал, обкуренный «чудесными» шишками, видя десятый сон. Слюнька выбежала из приоткрытого рта и побежала по подбородку.
У Пети же в штанах щемило. Нет, не от Рябы, а из-за сна. На ногах дело стало хуже, потому что весь мир решил уплыть. Мир — да, перегарище — нет. С этим приключением внутри себя же, диким сушняком, морщась, он добрался до ванной по стеночке с одним действующим приоткрытым глазом. Свет ударил по глазам, заставляя проматериться и зажмуриться.
Перед зеркалом пьяный прокуренный идиот с взлохмаченными волосами, голым торсом (со следами от дешманской помады) и стояком в штанах.
Плоть пульсировала. Неприятно давила внутри штанов. Голова гудела, глаза слеплялись обратно, он покачивался.
Он расстегнул ремень, затем ширинку, прилагая усилия. Хоть сколько тяни, в таком состоянии будто слабо тянешь в невесомости. Трусы приспустились, а в собственной ладошке собственный член. Стоявший колом, с каплей на головке. Готовый. А хозяин не особо в состоянии готовности вообще. Никакой.
Вместо чёрного фона с просветами из жёлтого цвета, как это обычно бывает, когда закрываешь глаза представление. Гнустные фантазии. Но наркотическими веществами тоже баловаться не очень. Поэтому...
С женских стройных ножек сползают трусики. Такие кружевные... белоснежные... мягкие на ощупь, как и её кожа...
А Петя свой член сжимает, водя кольцом из пальцев по нему вверх-вниз.
Вышел он уже из туалета тяжело дышащий, с каплями ледяной воды на лице, стекающих на шею, предварительно спустив своё добро в раковину.
На кухне восемь квадратных метров, на потрёпанной жизнью табуретке с горем пополам поместился Авдей. Выглядело это так, будто медведь неуклюже забрался на пенёк. Его взгляд был затуманен и глубоко несчастен, а гранёный стакан полон. Деревенский бандит пил, не закусывая, смотря куда-то глубоко в себя.
Вялое приближение Пети браток уловил, подняв опрокинутый стакан, и залил туда не то водки, не то самогона, не то примесь из водки и самогона. Что-то мутное, убийственное, как шишки Рябы.
— Все бабы — шалавы, — развязно произнёс Авдей. — Леночка, любимая, вернись, — пьяный тон пропустил ту самую ломающую ноту, и пустой стакан с грохотом опустился на стол. Парень закрыл лицо ладонями.
Кудрявый, оперевшись на косяк, с усмешкой покачнулся и через пару нелепых шагов (ходить учился будто) опустился с грохотом напротив Авдея.
— Леночка не хочет трахаться на сеновале? — спросил кудрявый без явной издевки. Больше забавно.
— Не говори так про неё! — рявкнул Авдей, хлопнув ладонью по столу. — Я ей это, — он ткнул себя пальцем в правую часть, там, где по его мнению, билось живое.
— Сердце слева, — скептически перебил Петя.
— Тут? — он коснулся своей груди слева, действительно, там билось сердце. Петя отзеркалил его, тоже слева коснувшись себя. — Неважно! Я ей это! А она? Она? Ле-е-е-на!
Кудрявый пил, слушая пьяный бред про бывшую Авдея — Ленку, про любовь. Любовь — то самое нежное чувство. Ради чего завоёвывали города, предавали сторонников, убивали, потом возвышали свою женщину. Понятие любви сильно было искажено. Вытолканное уличными понятиями, желанием выжить и нажиться, правда имевшее место быть. Только сердцу не прикажешь не сдаваться внутренним порывам в капкан. Любовь данную мучать их, в месть за грязные дела.
Баба и семья в их мире была неприкосновенным «святым» активом. Вот там и была жирная черта между мужскими войнами и домашним очагом. Тронуть чужую женщину, особенно из вражеской группировки, уже означало, что опускаешься до пса плешивого. Значит, с тобой как с псом поступят. Собаке — собачья смерть. Нельзя смотреть на баб друг друга, пытаться отбить, оскорблять и домогаться — «крысятничество». Только если подсидеть не пытался тот, кто выше по иерархии, тогда бойцу приходилось отступить ради своей жизни. Что шло вразрез с понятиями. Правила ж придумали, чтобы их нарушать? Похороны тоже были святым местом. Ради чего самые отбитые устраивали перемирия для тишины. Вон Ленка теряла статус неприкосновенной, пока не была с Авдеем. И непонятно, как лучше — без него, с возможностью стать лёгкой мишенью, или с ним, с возможностью стать трупом рядом с трупом?
У Софьи отец — зэк. На нарах чалится который раз не просто так. Как бы она ни чуралась или ни стыдилась. Окровавленные лапы, тянущиеся к ней, и те, кто за ними, примут этот факт как долю уважения к её персоне. В правильном мире, где тебя клеймят за проступки отца, неправильный воспримет это как посыл для уважения. Логика? Напрочь отсутствует. Есть понятия.
Желудок сдавило. Организм потребовал прировнять процент высокоградусного алкоголя к пище, не обязательно здоровой.
Петя оглядел кухню. Придерживаясь за стол, поднялся, почти упал на холодильник, оперевшись на него. Внутри, натурально, мышь повесилась, тараканы покрутили лапкой у виска, собрали манатки, переехали к соседям. Какие-то дольки лука, молоко вытекло и прокисло дня два назад, огурец сморщился, иссох. Три яйца несчастных и две сосиски — видимо, на утро. Во-первых, до утра далеко; во-вторых, Казак сам виноват. Нельзя оставлять такое добро с голодными мужиками наедине.
— Фш, — шикнул кудрявый другу, доставая яйцо, крутя им довольный. — Вот твои цеплятки! Щас мы будем чж-чж! Ставь сковородку!
Авдей дотянулся до духовки, вытащил погнутую жирную сковороду, включил газ и залил маслом.
— А мне? — спросил Авдей несчастно и голодно. Уголки губ опустились, мышцы лица расслабились.
— Пятьдесят на пятьдесят!
Петька разбил каждое яйцо по очереди на сковородку — масло полетело всё на пацанов, быстро защипало кожу. Потом сосиски. Их естественно никто резать не стал, а просто кинули к трём желткам и накрыли крышкой. Ели прям со сковородки. Как первые в жизни.
В коридоре зашуршало. Перебирая своими ножками в сетчатых колготках, женщина древнейшей профессии несла свои туфельки с блёстками, поправляя юбку.
Она облокотилась на косяк и мутным, расслабленным голосом спросила:
— Подкините?
Авдей крякнул, а Петя и бровью не повёл, даже не обернулся.
— Ноги есть — сама дойдёшь.
Потому что для него такие, как она, — не люди. Расходный материал для удовлетворения плоти. К ним нет жалости. Они безликие, мутные лица, взлохмаченные волосы, воняющие духи и эта помада — вязкие, отвратительные.
Проститутка цокнула недовольно, закатила глазки и ушла, хлопнув дверью.
— Дуболомы проклятые, — выплюнула с излишней агрессией пьяно она уже в коридоре.
Его мир, где нет времени на раздумья о чувствах, потому что тебя завтра могут уже убить. Только действия, быстрые решения, алкоголь и желание выбраться в люди.
«Бережёного бог бережёт, а небережёного конвой хоронит».