Глава 11. Сцена
Воскресенье. Двадцать шестое марта тысяча девятьсот девяносто пятого года. Четыре года назад распался Союз советских республик, мир для советских людей прокрутился на триста шестьдесят градусов. Политика нестабильна, социальные институты разбиты, ударяя по нравственному качеству молодого поколения, а госсобственность приватизирована. В стране своя власть, в каждом её необъятном уголке, в каждом дыхании, голосе.
В «Белом Лебеде» свои устои, своя власть. Проститутки, падшие женщины, стриптизёрши работают, танцуют, а Саша не только руководит этим кукольным домиком без трусов, ещё работает под ментовской крышей, сливая именитых и богатых клиентов. Иначе не продохнуть. Самый проходимый кабак в центре — место лакомое. Многие слюнки пускают.
Сегодня Соня очередной раз оказалась здесь. В прошлый раз она видела здесь висельницу, бежала со сцены и просила продюсера о поблажке. Ничего не забыто.
Проститутки собирались на диванчиках по середине зала, окружая Бориса и Валеру. Некоторые сидели в своих сетчатых чулках за баром, перешёптывались.
В гримёрке Соня поправлялась. Крупные локоны вновь обрамляли лицо, она специально мыла голову в субботу утром, чтоб почти два дня проходить в бигуди, вплоть до вечера. Одна из ночных бабочек по имени Кристина рылась в светлых волосах с баллончиком лака, закрепляя каждую прядь. Напоминало картинку из учебника, как обезьянки роются в шерсти своих сородичей.
Блондинка, едва подавшись к зеркалу, обводила губы блеском, что на вкус был как резина. Рука тряслась, но она не промазала. В отражении она наблюдала за Кристиной. Хоть и проститутка, но так старается, раньше работала, видимо, в парикмахерской.
— Не сбежишь в истерике? — сладко звучит её голос. Годы древнейшей профессии, интонация закрепилась. Она пальцами прижимает локоны и приподнимает.
Софья замирает, поджимает губы и хмурится. Глаза опускаются на косметику. Ей не хочется вспоминать, но... в лифчике, куда она спрятала рисунок висельницы как талисман, теплеет. Это стыд просачивается в неё. Не она же придумала этот трюк с обманом, но душу корежит именно побег.
— Не сбегу, — сдавленно, тихо отвечает она, себе под нос.
— Меня не надо в этом убеждать, ты сама себя должна убедить, что оно надо.
Внутри же эта фраза отозвалась по-другому. Калининой не понравилось, и она резко подалася вперёд, чтобы пряди ускользнули из рук Кристины. Ещё проститутка её жизни учить будет. Она потянулась за тушью и начала красить глаза практически вплотную лицом к зеркалу. Рассматривая свои ресницы, глазное яблоко.
Сегодня всё отличалось. У неё была своя песня, не чужая. Но обман сохранился. Ни Таня, ни Саша, ни бабушка не знали о предложении Пети. Не знали и о том, что Софа думает серьёзно об этом. Они бы задавили и попытались бы переубедить. Девушка молчала.
Не лезла в личную жизнь подруги и сестры, яро отговаривая их от определённых мужчин. Поэтому они не имеют право лезть к ней.
Платье-туника с серебряными пайетками укалывало тело при каждом движении. Ткань неприятная, будто деревянная, а нежная кожа улавливала весь дискомфорт. Ярко-розовые кислотные лосины облепили бёдра, в этой духоте, вспотев, они были будто лишними, инородными. На ногах — серебристые шпильки Саши.
Валера заходит за девушкой. Стоит в дверях, переминаясь с ноги на ногу. Эта его драматичность вечная доканчивает Софью, и все ощущения увеличиваются в разы.
— Как ты? Готова? — спрашивает мужчина и криво улыбается. Она даже на расстоянии чувствует этот запах перебродившего перегара.
— Готова, — глаза сами закатываются. А губы приподнимаются к носу, хочется скрыться уже или чтобы молчали.
— Тогда пойдём? Там Саша хорошо с Борисом разговаривает, он сегодня довольный, — он говорил быстро, глотая сами окончания.
— Ага.
Соня встала со стула со вздохом, тяжело, Кристина отступила назад, меря её серьёзным взглядом. Лосины прилипли сильнее на бёдрах сзади, пока она сидела.
— Валер, дай секунду, пожалуйста, — просит она, пытаясь отцепить назойливый кусок ткани от себя.
— Да, только не вздумай сбежать, — Валера машет указательным пальцем в жесте «ай-ай-ай» и разворачивается к двери. Пытается быть весёлым. Но делает только хуже.
Калинина, едва дверь прикрылась за «артистом», снимает с себя шпильки, потянув за пояс розовую ткань вниз. Сразу становится очень прохладно на том, что было спрятано. Теперь платье-туника смотрелось намного короче нужного, и под юбкой было свободнее. Петя бы не оценил подобное. Но девушка выгнала его из своих мыслей. Ещё б. Уже думает, что нравится или не нравится ему и как лучше сделать.
Сцена красивая. Всё так и манит залезть на неё, с карабкаться как по горе. Большая, яркая. Танцовщицы выступают тут каждый день с вытрепанными мозгами.
Сегодня Софу не трогают как денежного слоника, её оценивают, не завалит ли она второго шанса. От этих взглядов хочется спрятаться. Борис сцепил руки в замок, откинувшись полностью на подушки. Он медленно переводит взгляд от наполненной надеждой Александры до скользящей по залу фигуры. Его охранник, облокотившийся на спинку дивана, омерзительно облизывает губы:
— Новая? — спросил мужик у Саши.
— Ещё раз — и тебя выведут отсюда навсегда, — Саша смотрит на него спокойно, но голос звучит низко, с угрозой.
— Это её вечно убегающая про-те-же, — протянул Борис с подколкой, подмигнув Саше.
— Девочка переволновалась, — Александра взяла бокал с янтарной жидкостью и осушила его. Но на стол обратно не поставила, крутила в руках.
Волосы подпрыгивали при каждом шаге, туфли стучали об поверхность, а платье задиралось легко при подъёме по лесенке. Свобода. Хотя бы между ног. Свет софитов бьёт по глазам, как в прошлый раз. Уже не страшно. Во рту пересохло, а язык приклеился к нёбу.
Белый свет озарял всё пространство перед, не позволяя вглядываться в лица и движения, что явно были ниже неё. Микрофон на этот раз был включён, она обхватила его ручку пальцами, придвинув к себе.
— Кхм, кхм, — палец ударился по микрофону, и по залу прошла оглушительная волна. Кто-то поморщился. Проверка прошла успешно. Девушка выпрямилась, расправляя плечи, старалась придать нотку уверенности. — Давай, — кивнула она в зал на выдохе.
Сначала мягкий, чуть дребезжащий синтезатор, как эхо далёкой дискотеки, что звучала где-то в настоящем. Потом — чёткий, мерный бит, будто шаги по асфальту в три часа ночи в туфлях. Тук-тук, тук-тук — будто сердце бьётся не в груди, а в асфальте.
Бит целой эпохи. Накатывающий мурашками и нетерпением внутри. Соня двигала плечами вперёд-назад, раскачиваясь.
«Ты слишком молод, чтобы звать меня гулять»
почти холодно, равнодушно, но с лёгкой дрожью под маской. Каждое слово выстреливало из уст Калининой. То, что создавалось на ходу за целую неделю, оставалось только записать в блокнотик.
«Тебе семнадцать, а ему все двадцать пять»
Басы накатывали волнами, синт-петли закручивались в голове, как старая кассета, которую перезаписывали десятки раз. Мелодия вдруг подхватывала каждую строчку, и уже весь «Белый Лебедь» будто начал двигаться, пульсировать, зажигаться неоновыми огнями.
Соня чувствовала, как подкашиваются ноги, но продолжала ими двигать, а не стоять как неживая кукла.
«Он подарил магнитофон мне и цветы»
«А ты? (Что?)»
Укол. Быстрый. Лёгкий. Обижающий прошлое. Лист в лифчике с висельницей на удивление не натирал, а перестал чувствоваться. Мертвячка поддерживала своей лаской.
«Пока он на разборках в лесополосе»
Петя и его бэха. Жигалинская банда. Слова про лес, тысячу раз звучащие из уст Тани, превратились в строчку.
«Ты едешь в свою школу на автобусе»
Лиор с его жалкими повадками и жизнью. Глава с ним закрывалась, Соня не желала туда нырять.
«Все знают, что он криминальный элемент»
Все знали, чем занимался Петя. Его энергия, образ так легко уместились в сознании Софы. Эта радость будто детская, когда она представляла его реакцию.
«О, нет! (Не может быть!)»
Калинина театрально воскликнула, прикрыв рот ладонью, якобы в шоке, и засмеялась.
«А мой мальчик едет на девятке
По автостраде вдоль ночных дорог»
Она помнила ту самую девятку, того самого мужика, что невольно спугнул дерущуюся молодёжь от своего гаража. От которого бежали Соня, Таня и Руслан.
Его образ засел в её голове, скрещиваясь с Карасевым.
«Я кружилась с ним на танцплощадке
А ты и дальше будешь одинок»
Кружилась и целовалась с ним под кассету свадьбы его родителей, запечатав этот момент в песне.
«Только больше не надо слов
Не нужна мне твоя любовь
Убегу от тебя и сяду на такси
Только дело совсем не в нём
Извини, но ты ни о чём
Я не буду с тобой и даже не проси
Только больше не надо слов
Не нужна мне твоя любовь
Убегу от тебя и сяду на такси
Только дело совсем не в нём
Извини, но ты ни о чём
Я не буду с тобой и даже не проси»
Её голос звучал быстро. Бедра сами раскачивались на сцене, она крутилась, а белые кудри взлетали в воздухе. Грудь от каждого движения сотрясалась в лифчике.
«Он носит кожаную куртку — это класс
А на твоих ногах палёный «Adidas»
Мне нравится «Мираж», а ты играешь рок
Ну, ок (Странно)
Прости, что я с тобою так и не сошлась
Просто твоя судьба ещё не родилась
Тебе всего семнадцать — стоит подождать
Лет пять (Условно)»
А в перемотанной плёнке когда-нибудь в будущем девочка-подросток будет танцевать и подпевать под эту песню. Её светло-русые волосы будут взлетать в воздухе загородного коттеджа. Будет смеяться громко. А с колонок из кабинета отца будет играть голос матери, и родные черты Сони будут узнаваемы, но с примесью кого-то другого. Отец будет опять ругать за то, что опять включила в его кабинете. Девочка же упрётся. Потому что другой такой императрицы не было и не будет. Одна Лизавета Петровна уже была в Российской империи, будет время и второй.
«А мой мальчик едет на девятке
По автостраде вдоль ночных дорог
Я кружилась с ним на танцплощадке
А ты и дальше будешь одинок»
Целый гимн девчонок, которые выбирали не мальчиков с цветами, а тех, кто приезжал с района, с кастетом и магнитофоном. Не потому что любили боль, а потому что тянуло их жить по-настоящему, даже если это опасно. Таня тоже жила в этом духе, Софью туда затягивало, а Аля оставалась в невесомости под вопросом.
Иногда звук чуть плыл между басами, сбивая, как будто так и надо.
Когда песня кончилась, Софья тяжело дышала, сердце стучало громко в висках, переполненная чувствами. Раздражение, что было в гримёрке, спало на сцене, сменившись трепетом, а теперь всё резко упало вниз. Она заулыбалась, из глубин души посыпался смех, и всё вокруг поплыло перед глазами размытыми кусками, а пол встретил грубостью и тупостью поверхности.
Калинина всё это время слышала, как проститутки хлопали в такт её музыке, как они переговаривались, свистели и смеялись. Слышала и звон бокалов. А потом — визг и охи публики на обморок, топот ног в её сторону.
Мужские руки приподнимают её слегка, Саша подносит бокал с коньяком к носу. Запах алкоголя бьёт по лёгким, заставляя Соню прийти в себя. Голова болела от удара, она пыталась сфокусировать взгляд, а в теле — странная слабость.
Перед её лицом — Саша и Борис. Оба улыбаются, тараторят, довольные, Софа даже не разбирает особо их слова. Она тянется к бокалу, сестра заливает в неё коньяк. Янтарная жидкость обжигает горло, и она кашляет.
— София, это было дерзко! — восторженно заявляет продюсер, держа её в своих руках. — При грамотном раскладе это можно так раскрутить! Никто не подкопается!
— Вот видишь, Сонь, всё хорошо, — успокаивает Саша.
Это вызывает из глубин неё нервное хихиканье, глаза наполняются тёплой пеленой. Она зарывается в плечо Саши лицом. Её плечи трясутся от истерики. Валера приносит ей ещё один бокал со льдом.
Спустя несколько часов Софья, ещё не до конца отошедшая от своего обморока, голова легко кружилась, сражённая коньяком, с кожаной курткой поверх короткого платья, стояла, прижавшись плечом к телефонному аппарату.
Он висел прямо под облупившейся табличкой «Не курить», чёрный, тяжёлый, с железным креплением под жёлтым козырьком, прикованный к стене универмага.
Соня взяла набитую свинцом трубку с железного кронштейна. Толстый спиральный провод протянулся до неё. Холодный металл трубки лёг к уху Сони. Пальцем она клацала с особой силой по круглым кнопкам со стёртыми цифрами.
Живот скручивало внутренними спазмами предвкушения. Она не могла больше ждать и думать. Только бы трубку взял. Если не возьмёт — значит, не судьба.
Гудки шли долгие, муторные. Софа едва подпрыгивала от нетерпения и холода, просочившегося под юбку.
— Да? — послышался довольный голос Пети на том конце. Он смеялся с кем-то, очевидно.
— Петь! — воскликнула Соня. — Петя, это я, Соня! — нетерпеливо затараторила она.
— О, Софья Алексеевна, — развязно фыркнул он. Был рад её слышать. — Че звоним в такой час?
— Я решила! — она пыталась придать голосу твёрдости, сжимая и накручивая провод телефона. Но не получилось. — Типа — да... Короче!
На той стороне Пётр замолчал, а потом его голос прозвучал практически мурчаще, теплее и довольнее. Он победил.
— Мутим значит.
— Типа того...
(DEAD BLONDE - «Мальчик на девятке». Она так Софе и Пете подходит секс прям).