одержимость в оттенках черного.

***
Pov: Tom

Подвал пах бетоном и моей злостью. Этот запах лучше любых духов.

Я сижу на раскладном стуле, единственном, который я сюда притащил, и смотрю на стену. На ней она. Моя Мадлен. Фотографии, распечатки, маршруты. Красные нити тянутся от одного снимка к другому, как кровеносные сосуды, в центре которых бьётся её сердце.

Или моё. Я уже путаю.

Я провожу пальцем по её лицу на снимке, сделанном вчера утром. Она выходила из подъезда с Юноной. Прикрываясь только рубашкой. Я знаю, что под ней. Синяк. Мой синяк. Мой автограф на её идеальной коже. Эта мысль греет где-то в груди там, где нормальные люди хранят любовь, а я храню право собственности.

— ты думала, что сбежала, кошечка? — шепчу я в пустоту подвала. Голос отражается от бетонных стен, возвращается ко мне многократным эхом, как будто сама тьма надо мной смеётся.

Ты просто переехала. Сменила мрамор на линолеум. Шёлк на синтетический плед. Меня на эту тощую стерву с её дурацкими наушниками.

Я откидываюсь на стуле, и он жалобно скрипит. Ещё бы. Он из Икеи, как и половина того барахла, которым Юнона забила конуру, где моя девочка. Мадлен заслуживает лучшего. Я дал ей лучшее. Пентхаус. Вид на весь Манхэттен. Одежду, которую она даже не умела выбирать, пока я не показал ей, что такое вкус. Сука, да я сделал так, что сама темная сторона Манхеттена боялась ее не меньше, чем меня.

А она? Она сбежала.

Из-за одного неудачного вечера.

Я сжимаю кулак, и костяшки хрустят. Неудачный вечер. Ха. Смешно. Я просто показал ей, что бывает, когда меня провоцируют. Когда доводят до предела. Когда говорят «нет» после того, как обеспечил ей нормальную жизнь.

— я построил тебя. — говорю я стене, её лицу, её губам на фотографии. — я слепил из грязи принцессу. А ты смеешь мне отказывать?

На стене висит распечатка её переписки с Юноной. Я взломал её аккаунт на третий день наших отношений просто чтобы знать, о чём она говорит с подругами. Тогда мне казалось это милым. Заботливым. Сейчас — просто полезным.

Там есть сообщение, которое я перечитывал двадцать раз за последние сутки:

«Юнона. Приди пожалуйста. Не могу одна спать. Я боюсь. Такое чувство будто я скучаю.».

Я улыбаюсь.

— видишь, детка? Ты сама это написала. Твоё тело знает, что ему нужно. Оно скучает по моим рукам, по моему голосу, по тому, как я заставляю тебя дрожать. А эта дура Юнона просто шум. Белый шум, который заглушает твои инстинкты.

Я встаю со стула и подхожу к столу, самодельному, из досок и кирпичей. На нём лежит план. Не просто план — симфония. Я выстраивал её три дня, почти не спал, пил чёрный кофе и чувствовал, как каждая деталь встаёт на место.

Этап первый: наблюдение.

Я уже снял квартиру через подставное лицо. напротив ее дома. С балкона видно их окна. Я знаю, когда они гасят свет. Знаю, когда Юнона уходит, оставляя Мадди одну. Знаю, когда Мадлен остаётся одна, она почти не выходит, только в магазин за продуктами, и то чаще всего вместе с этой шавкой. Боится.

Правильно боится.

Этап второй: изоляция.

Я отправлю Юноне подарок. Она любит дурацкую индийскую еду, этот холестериновый ад. Я закажу доставку в её офис с открыткой от «тайного поклонника». Сработает на сто процентов, она тщеславная, поверит в любую чушь, если там будет комплимент. А в еду я добавлю кое-что. Ничего смертельного. Просто… слабительное. Сильное. На двое суток.

Юнона не сможет встать с унитаза, не то что охранять мою девочку.

Этап третий: точка входа.

В доме, где живёт Мадлен, теперь дерьмовая система безопасности. Камеры только на первом этаже, и те китайские, с разрешением, как у камеры в телефоне 2007 года. Я уже перерезал нужные провода вчера ночью — никто не заметил. Это Нью-Йорк. Здесь всем плевать на всех, пока не коснётся лично.

Чёрный вход с мусорными баками не запирается. Замок сломан уже год — я проверил. В подъезде лифт останавливается на каждом этаже, и никто не смотрит, кто заходит. Идеальная дыра.

Этап четвёртый: момент.

Мадлен выходит за продуктами по вторникам и четвергам. Завтра четверг. Она вернётся около семи, когда уже темно. Юнона уедет до дома. Я буду ждать в подъезде. Не на первом этаже на пятом, в нише за мусоропроводом. Я знаю все её привычки. Она никогда не смотрит по сторонам, только в телефон.

Я сделаю это тихо. Без криков, без шума. Одно движение — рука на рот, второе — шприц с кетамином. У меня есть ветеринарный, сильный. Я проверял на себе. Ты просто плывёшь, как в тёплом океане, и нет никакой боли.

Она даже не испугается. Я не позволю.

Потом — чёрный ход, моя машина, двести метров до нового места. Там она очнётся уже в моём мире. В настоящем. Там, где нет Юноны, нет её дурацких фильмов, нет пиццы, которую она жрёт руками.

Там есть только я.

Я достаю из кармана телефон. Тридцать одно сообщение от Мадлен? Нет. Это я написал ей тридцать одно. Она не ответила ни на одно. Это бесит, но это обратимо.

Я открываю новое сообщение и печатаю, улыбаясь:

«Сладкая, я скучаю по запаху твоей шеи. Помнишь, как ты мурлыкала, когда я целовал тебя туда? Скоро мы повторим. Обещаю. Твой Том».

Отправляю.

Зелёный квадратик, галочка, доставлено.

Она прочитает. Она всегда читает. Даже когда говорит, что ненавидит меня. Читает в три ночи, глотая слёзы и ненавидя себя за то, что всё ещё ждёт от меня доброго слова.

Я знаю её лучше, чем она сама.

Я подхожу к стене и втыкаю новую красную нить. От её фотографии — к схеме подвала, где она будет ждать меня. Ждать своего спасения.

— ты думаешь, что я монстр, Мадлен. — шепчу я, касаясь губами её изображения на бумаге. — Но монстры не любят. А я люблю. Я люблю тебя так, что готов разрушить твой мир, чтобы построить новый. Лучший. Где ты никогда не посмеешь уйти.

В подвале тихо. Только я, моё дыхание и скрип стула, когда я сажусь обратно.

Я достаю блокнот. Записываю последние детали.

«Забрать кетамин у Марти. Он должен привезти завтра в 14:00, на парковке у Таргета. Перчатки — новые, не оставлять отпечатков. Сменную одежду положить в багажник, старую — сжечь в бочке здесь, в подвале. Убедиться, что Юнона не встанет с унитаза — добавить в доставку двойную дозу. Мадлен связывать не пластиком, только мягкой тканью, чтобы не натереть запястья. Она этого не заслужила. Она моя принцесса».

Я закрываю блокнот и смотрю на своё отражение в чёрном зеркале телефона.

Том. Глаза — серые, как бетон этого подвала. Улыбка — та, от которой Мадлен сначала таяла, а потом начала бояться.

Правильно, детка. Бойся. Но знай: я всё делаю ради тебя. Ради нас.

Я выключаю свет.

В темноте мои глаза привыкают быстро. Я смотрю на стену, где её лицо светится в последних лучах, пробивающихся через зарешеченное окно под потолком.

— Сладкая, я иду за тобой. Мы будем вместе. Навсегда.

Тьма смеётся вместе со мной.

***

Pov: Madlen

Я шла по дорожке и чувствовала себя человеком, который только что вынырнул из глубины. Лёгкие горят, глаза слезятся, но воздух — настоящий, не тот спёртый, которым я дышала два года в пентхаусе Тома.

— Мадди, ты отстаёшь! — крикнула Юнона, уже стоящая у фонтана. Она размахивала двумя рожками мороженого — шоколадным и клубничным. — твой растает! Или ты решила перейти на диету из страданий?

Я ускорила шаг. Мороженое оказалось клубничным. Я лизнула его, и вкус детства, тот самый, из автомата у бассейна, где мы проводили все каникулы — разлился по языку.

— это не мороженое — сказала я. — Это амнезия в съедобной форме.

— лучший вид амнезии, — согласилась Юнона, откусывая свой шоколадный прямо с рожка.

Мы пошли по аллее, и я поймала себя на том, что смотрю на прохожих без страха. Раньше, когда я гуляла с Томом, он всегда комментировал каждого. Его голос въелся мне в мозг как вирус, заставляя оценивать, осуждать, бояться выглядеть так же «нелепо».

Сейчас я смотрела на девушку в огромном вязаном платье, которое было ей велико на три размера, и думала: «Какая красивая». На парня с голым торсом, играющего в фрисби, и думала: «Идиот, но счастливый». На старушку, кормящую голубей крошками, и думала: «Я хочу быть ей. Не кормить голубей, а… не бояться. Просто быть».

— о чём задумалась? — спросила Юнона, слизывая каплю с пальца.

— о старости — честно ответила я. — О том, доживу ли я до неё без него.

Юнона остановилась. Посмотрела на меня так, как смотрят на человека, который только что сказал нечто настолько уязвимое, что это больно слушать.

— доживёшь — сказала она. — Потому что я не позволю тебе не дожить. И потому что ты сильнее, чем он заставил тебя думать. И потому что… — она запнулась, — потому что если ты не доживёшь, мне придётся есть это клубничное мороженое одной, а это уже слишком.

Я рассмеялась. Громко, взахлёб, так, что прохожие оборачивались. Смех вырывался откуда-то из живота, где последние два года жил только страх и одышка.

— тише ты! — Юнона засмеялась тоже. — А то сейчас голубей распугаешь, бабуля проклянёт.

Мы вышли к небольшому озеру. Утки плавали ленивой стайкой, надеясь на хлеб, который никто не носил — в Нью-Йорке давно запретили кормить, но утки не сдавались. Мы сели на скамейку, и я почувствовала деревянные планки под бёдрами. Тёплые, чуть шершавые. Реальные.

— обычно с Томом я думала о любви.

— а сейчас?

— Сейчас я думаю об утках. Они такие беззаботные. Просто плавают.

Юнона хмыкнула.

— Уткам нужно искать еду, не быть съеденными чайками, и высиживать яйца, пока какой-нибудь козёл не разорил гнездо. Знаешь, не так уж они и беззаботны. Просто не показывают виду.

Я посмотрела на неё. Иногда мне казалось, что Юнона говорит загадками.

— Ты хочешь сказать, что я должна быть уткой?

— я хочу сказать — она улыбнулась, — что ты уже утка. Ты просто забыла, как плавать. Но инстинкт остался. Тебе нужно время, чтобы вспомнить.

Я доела мороженое и облизала пальцы. Том бы сказал, что это неприлично. Юнона сделала так же.

— давай сделаем что-нибудь глупое, — предложила я.

— я вся во внимании.

— давай украдём уточку.

Юнона посмотрела на меня, потом на уток, потом снова на меня.

— ты серьёзно?

— нет. Но я серьёзно хочу сделать что-то, о чём потом буду вспоминать и смеяться. А не плакать.

Юнона встала, отряхнула джинсы и достала из кармана телефон.

— Тогда пошли на аттракционы. В том конце парка есть карусель. Старая, страшная, за два доллара. Ты когда в последний раз каталась на карусели?

— в детстве.

— вот и отлично. Взросление переоценено. Идём.

Мы пошли через парк. Старая карусель оказалась именно такой, как описывала Юнона краска облупилась, музыка играла с заиканием, а деревянные лошадки смотрели на мир одинаково стеклянными глазами. Мы выбрали двух — белую и чёрную, как инь-янь, и Юнона заплатила за нас обеих, потому что у меня до сих пор не было денег.

— держись, — крикнула Юнона, когда карусель закрутилась.

И я держалась. За позолоченную гриву пластиковой лошади, за этот момент, за воздух, который пах попкорном и травой. Мир вращался, и впервые за долгое время я не боялась, что упаду.

Потому что падать было некуда. Я уже упала. И осталась жива.

Когда карусель остановилась, мы вышли шатающиеся, смеющиеся, абсолютно счастливые в своей глупости. Юнона сфотографировала меня на фоне: я сижу на лошади, улыбка — не приклеенная, не вежливая, настоящая.

— пошли — сказала она, пряча телефон. — Купим хот-догов и будем смотреть на закат.

— прямо как в колледже, — улыбнулась я.

— Лучше.

Мы шли по аллее, и солнце садилось за небоскрёбами, окрашивая их в золотой и розовый. Я думала о том, что Том сейчас, наверное, сидит в своей квартире и пишет мне очередное сообщение. Или пьёт виски. Или разбивает посуду.

Но это не имело значения.
Потому что я была здесь. С хот-догом в руке, с кетчупом на щеке, с ветром в волосах, который никто не запрещал.

Я достала телефон. Сорок два пропущенных. Девятнадцать сообщений. Я пролистала их, не открывая. Хватило превью:

«Ты пожалеешь».
«Никто не полюбит тебя так, как я».
«Ты вернёшься на коленях».

Я нажала «заблокировать».

Впервые за два года.

Юнона посмотрела на меня, и в её глазах было что-то, похожее на гордость.

— ну что, готова к завтрашнему дню?

— нет — честно сказала я. — Но сегодня готова. И этого достаточно.

Мы разошлись по домам, Юноне завтра на работу, она будет разговаривать насчёт моего возвращения.

Я шла по улицам Манхэттена, освещённым неоном и фарами такси, и чувствовала себя маленькой. Но не страшно маленькой. А приятно маленькой. Частью этого огромного, шумного, безумного города, который не знал моей боли, но и не требовал от меня быть идеальной.

Я зашла в подъезд. Лифт не работал опять. Пошла пешком, считая ступеньки. Пятый этаж. Шестой. На седьмом я остановилась перевести дыхание и увидела дверь в нишу за мусоропроводом.

Она была приоткрыта.

Я не придала этому значения, в этом доме вечно что-то ломали, чинили, открывали. Прошла мим. Открыла дверь ключом, который оставила Юнона, и вошла в квартиру.

Тихо. Темно. Безопасно.

Я включила свет, посмотрела на себя в зеркало в прихожей. Синяк стал фиолетовым с жёлтыми краями — заживает. Скоро от него останется только воспоминание.

Я легла на диван, укрылась пледом и включила тот самый дурацкий фильм про зомби, который мы не досмотрели. На экране снова бегали ужасно нарисованные монстры, и я заснула под их вопли, чувствуя себя почти счастливой.

Почти.

Где-то на задворках сознания теплилась мысль, что сегодня в подъезде пахло не только мусором. Пахло мужским одеколоном. Тем самым, который Том носил в первые месяцы наших отношений. До того, как стал бить.

Но я отогнала эту мысль.

Не сейчас. Не сегодня.

Сегодня я просто спала. Без снов. Без страха.

Завтра я думала начать новую жизнь.

Я не знала, что он уже начал её за меня.