одержимость в оттенках черного.

На следующее утро Манхэттен встретил меня запахом перегретого асфальта и донатов с корицей из пекарни через улицу.

Я смотрела в потолок своей старой квартиры на двадцать третьем этаже - том самом, откуда три года назад сбежала к Тому, думая, что спасаюсь от одиночества. Теперь я снова здесь. Потолок в мелкую кракелюрную сетку, как старая картина, которую забыли выбросить. Моя подруга Юнона спала на диване в гостиной, раскинувшись морской звездой, и храпела так, что дребезжали стены.

Она примчалась вчера в четыре утра. У меня не было сил открывать дверь, но у неё остались ключи с тех времён, когда мы вместе работали в полиции. Я помню, как свет из коридора упал на моё лицо, и я зажмурилась не от света, от стыда. А Юнона просто села на край кровати, молча убрала волосы с моего лба и сказала: «В душ. Я включила воду».

Никаких «я же говорила». Никаких «брось его». Только горячая вода и запах её лавандовой пены для душа, который остался на полке с тех пор, как я ушла.

Телефон завибрировал на тумбочке. Том. Семнадцать пропущенных за ночь и сообщение: «Ты слишком остро реагируешь. Это была случайность.»

Я выключила телефон и засунула его под подушку.

- Мадди, вставай! - голос Юноны раздался прямо над ухом. Я не слышала, как она подошла. - Мы идём гулять, а то ты как плесень ёпт твою.

- не хочу никуда идти... - я издала недовольный стон. Губа была разбита в двух местах, и каждое слово отдавало медным привкусом. Под левым глазом расползался синяк цветом напоминающий баклажан, который забыли в холодильнике на неделю.

- мменно поэтому мы идём. - Юнона стащила с меня одеяло. - ты не останешься здесь отлёживать бока. А то я глазом моргнуть не успею, ты уже в диван превратишься.

Я посмотрела на себя в зеркало на дверце шкафа. Похожа на грушу для бокса.

- дай мне полчаса. - сказала я.

- даю двадцать минут, потом тащу за волосы, ясно?

Она ушла на кухню, и я слышала, как она гремит посудой, нарочно громко, заполняя тишину, вперемешку с ее музыкой на колонке.

Я надела джинсы,что остались в шкафу. Всю одежду я оставила у Тома, когда выбегала босиком, забыв даже кошелёк. Надела обычную майку и розовую рубашку.

Остатками косметики закончила синяки. Помада - красная, его любимый цвет, пусть подавится.

Когда я вышла, Юнона присвистнула.

- вот это моя девочка. Боевая раскраска, кошечка?

Она протянула мне стакан воды с соломинкой, чтобы не больно было пить, губы не трескались. Маленькая забота, от которой у меня защипало в носу.

Мы вышли из квартиры, и лифт был старым, с зеркалами в пятнах, и я смотрела в своё отражение и видела женщину, которую не узнавала. Юнона взяла меня за руку, просто переплела наши пальцы, как в детстве, когда мы боялись темноты.

- ты сильнее, чем думаешь, знаешь? - сказала она. - И слабее, чем притворяешься. И это нормально.

Центр ударил в лицо всеми своими децибелами. Сирены, сигналы такси, крики уличных торговцев, музыка из открытых дверей баров - всё это звучало как оркестр, который настраивается перед концертом, и мне казалось, что каждая нота бьёт прямо в синяки.

Юнона выбрала место пахнущее беззаботным временем - ту самую кофейню, где мы когда-то, студентками, строили планы на жизнь. Тогда мы клялись, что никогда не попадём в зависимость от мужчин, будем сами зарабатывать на квартиру, купим собаку и умрём старыми девами в окружении кошек и книг. Смешно.

Я заказала американо с двумя сахарами, хотя всегда пила без сахара. Юнона лавандовый раф с овсяным молоком. Мы сели за столик у окна, и солнце падало на мои руки, и я рассматривала собственные пальцы - на них не было ни царапины. Том бил меня только туда, где можно скрыть одеждой.

- что думаешь делать дальше? - мягко сказала Юнона, когда официант принёс заказ.

Я сделала глоток кофе. Обожгло разбитую губу, и я поморщилась.

- я даже не знаю. - сказала я. - денег совсем немного, я ведь не работала. Боюсь Том меня найдет и убьет уже.

Я не плакала. Слёзы закончились где-то между третьим и четвёртым ударом, когда он кричал, что я ничтожество, которое ничего не добилось в жизни без него.

- знаешь... Он больной. Я просто была в розовых очках. Он менялся за секунду, даже я не успевала заметить. - продолжила я, водя пальцем по краю чашки. - я не знаю даже что у него в голове. Он убивает без жалости, вообще ни капли сострадания.

- я смогу помочь. - тихо сказала Юнона. - деньги не проблема, я сейчас поживу с тобой на всякий случай. Марк такой же впринциппе. Помнишь его?

Я подняла голову. Марк это её история, которую она рассказывала только раз, пьяная в стельку, на выпускном. История про парня, который так сильно её любил, что запер в квартире на три дня, потому что «на улице опасно».

- ты мне ничего не сказала, - прошептала я. - тогда.

- а ты бы послушала? - Она усмехнулась. - никто не слушает. Мы все думаем, что наша любовь особенная, а чужой опыт - это так, о других. Знаешь, что самое мерзкое? Марк до сих пор пишет мне в инстаграме. Поздравляет с днём рождения. Пишет: «Помнишь, как нам было хорошо?» И я помню. И это отвратительно. Мозг та ещё тварь, он вырезает плохое и оставляет только хорошее. Защитный механизм, который помогает нам не сойти с ума. Но он же и возвращает нас обратно в лапы к монстрам.

Мы замолчали. За окном парень играл на саксофоне мелодию, которую я не могла узнать, но от которой хотелось плакать. Дети гоняли голубей. Жизнь шла своим чередом, как будто внутри меня только что умер кто-то очень близкий. я сама.

- я не вернусь к нему, - сказала я, и это прозвучало как заклинание.

Юнона долго смотрела на меня поверх своей чашки.

- Знаешь, Мэдди, это лучшее, что ты могла сказать. Но прости, я не поверю в это, пока не увижу, как ты подаёшь на него заявление. И пока ты не начнёшь ходить к психологу. И пока не перестанешь проверять телефон каждые пять минут, потому что где-то глубоко ты надеешься, что он написал «Приезжай, я исправлюсь».

- я не проверяю телефон.

- проверяешь. Ты сделала это три раза за время, пока мы пили кофе. - Она кивнула на мою сумку. - убери его в карман джинсов, если хочешь, чтобы я поверила в твою решимость.

Я вытащила телефон, и экран загорелся. Двадцать два пропущенных. Семь сообщений. Последнее: «Без меня ты ничто. Ты сама это знаешь. Ты вернёшься через три дня, как всегда, и будешь умолять меня взять тебя обратно. Сучка. Забыла что принадлежишь мне?».

Я повернула телефон экраном к ней.

- сука. - выдохнула Юнона, прочитав. - просто сука.

Она выхватила телефон, набрала ответ одним пальцем, и я не успела остановить её.

«Пошёл нахуй, Том. Просто поверь, я устрою тебе такую сладкую жизнь. Я найду и задушу тебя сама.»

Она отправила, и телефон будто выдохнул.

- не надо было, - сказала я, но внутри что-то щёлкнуло. Тяжесть, которую я носила в груди, стала чуть легче. Словно я дышала через соломинку, а теперь соломинку вытащили.

- надо было. - Юнона вернула мне телефон. - Ты не одна. Запомни это. У тебя есть я,помнишь? Я тебя никогда не бросала. Ты забыла, каково это быть собой. Я напомню.

Она допила свой раф и поставила чашку с таким стуком, что соседний столик обернулся.

- а теперь пошли. Мы идём в музей. Потом в парк кормить уток. Потом возьмём пиццу и будем смотреть глупые фильмы, пока не уснём. И ты не будешь думать о нём. Ни минуты. Если начнёшь, я поглажу тебя по голове и скажу, что ты хорошая, потому что ты хорошая, Мадди. Ты всегда была хорошей. Просто попала в плохую историю. - она улыбалась так, что я ей поверила. Она словно лучик солнца в моей серой жизни.

Мы вышли из кофейни, и солнце светило так ярко, что слепило глаза. В кармане джинсов молчал телефон. Я не проверяла его целых сорок минут.

А потом я всё-таки проверила.

Ни одного сообщения от Тома.

И этот страх смесь облегчения и тошнотворной пустоты, был самым честным, что я чувствовала за последние два года.

Юнона взяла меня под руку.

- поделиться наушниками? - спросила она.

Я кивнула.

Мы вставили по одному наушнику, и заиграла песня, под которую мы танцевали на выпускном, глупая.И я сделала первый шаг, тяжёлый, будто по воде.

Но это был шаг прочь. Не к нему.

Впервые за долгое время - прочь.