одержимость в оттенках черного.

Юнона не задает вопросов. За это я ее и люблю.

Она просто открыла дверь в три часа ночи, увидела мое разбитое лицо и шагнула в сторону, пропуская меня внутрь. В её тёплой квартире пахло сушеными травами и воском. Здесь не было Тома. Не было его тяжелого дыхания, его кулаков, его «прости, детка, ты сама меня довела».

Я стою перед зеркалом в ванной. Смотрю на себя и не узнаю.

Левый глаз заплыл. Губа рассечена кровь уже засохла коркой, но под ней все еще сочится красное. На скуле сине-фиолетовый отпечаток. Татуированная клякса, которую Том набил себе на костяшках, когда мы только встречались. «Моя», - сказал он тогда, целуя эти буквы. «Твоя», - улыбнулась я.

Глупая.

Я аккуратно касаюсь ребер. Даже вдох это боль. Кажется, внутри что-то хрустит. Или мне просто кажется. Или я так хочу себя чувствовать сломанной, потому что это легче, чем признать, что я была с ним по своей воле.

Юнона ставит на край раковины чашку с мятным чаем. Я не просила. Она знает.

- Мадлен. - Голос у нее тихий, но твердый. - рассказывай. Что стало?

- зашёл разговор о детях... - я пыталась вспомнить детали. - у этого урода снова поехала крыша потому что я сказала что не хочу. Я сбежала, а он меня поймал.

- может в полицию? Он вроде ничем криминальным уже не занимается.

- нет. - Я мотаю головой и тут же жалею об этом,мир плывет. - нн узнает. У него везде люди. Он узнает, что я была у врача, и тогда...

Я замолкаю. Потому что «и тогда» мы обе знаем, что будет. Сначала извинения. Цветы. Клятвы, что это в последний раз. А потом снова. Только сильнее. Только дольше.

- тогда я застрелю его,ублюдок. - спокойно говорит Юнона.

Она не шутит. У неё в ящике для белья лежит «беретта», которую ей оставил бывший муж-контрабандист. Я видела её один раз. Темную, тяжелую, слишком реальную для этой жизни.

- не надо. - выдыхаю я.

- почему? - Юнона скрещивает руки на груди. В свете лампы её дреды отбрасывают длинные тени на плитку. - Потому что ты его все еще любишь?

Люблю. Какое мерзкое слово. Оно не подходит к тому, что я чувствую. Это не любовь. Это зависимость. Это как глотать битое стекло, но продолжать, потому что иногда, иногда, между ударами он бывает нежным. Он обнимает меня. Гладит по волосам. Шепчет, что я - его воздух, его спасение, его единственная.

А потом сжимает горло, потому что я слишком громко дышала.

- я его убью собственными руками. - говорю я честно. Голос ломается на середине.

Юнона подходит ближе. Осторожно, как к раненой птице, берет меня за плечи и разворачивает к себе. Смотрит прямо в глаза - в тот, который еще не заплыл.

- слушай меня, Мадлен. Ты остаешься здесь. Сколько нужно. Неделю. Месяц. Год. Я не отдам тебя ему. Но ты должна пообещать мне одну вещь.

- какую? - шепчу я.

- Никогда больше не называй это любовью.

Я опускаю взгляд. В белой раковине зеркало позади меня. В нем девушка, похожая на меня, но с разбитым лицом. Она плачет. Я не чувствую слез. Только жжение в рассеченной губе.

- хорошо, - говорю я. И это первое честное слово за два года.

Юнона кивает. Убирает прядь волос с моего лица.

- тогда идем. Раны тебе обработаю. Будет больно.

- Знаю. - отвечаю я.

Но я ничего не знаю. Самое болезненное еще впереди. Это не разбитые ребра и не гематомы. Самое страшное - это когда ночью я просыпаюсь на чужом диване, в тишине, без его храпа рядом, и мое тело тоскует по нему.

Как наркоман по дозе.

Как утопающий по дну.

Вот что Том сделал со мной. Он превратил пытку в привычку. А привычку в дом.

Я зажимаю рот ладонью, чтобы Юнона не услышала, как я плачу. Позорно. Тихо. Осколками.

Она все равно слышит.

Но, как я и сказала вначале она не задает вопросов.

Моя Юнона выросла. Она уже не та маленькая девочка что работает в офисе, она уже замужняя девушка.

***

Юнона вела машину по ночному городу, не включая радио. Я слышала только влажный хрип собственного дыхания, шорох шин по мокрому асфальту и бульканье крови, которая сворачивалась где-то глубоко в носу, оседая на задней стенке горла комком железистой горечи.

Зеркало заднего вида было повернуто к потолку. Она не хотела на меня смотреть. Или я не хотела видеть себя ее глазами.

- мы почти на месте - сказала Юнона, и ее голос прозвучал так, будто доносится из соседней комнаты.

Я кивнула, и этот жест отозвался острой иглой в скуле. Том сломал там что-то - я чувствовала, как косточка хрустит при каждом движении, словно сухой леденец под зубом.

Дом, у которого мы остановились, был мне слишком знаком. Огромный дом в центре Манхэттена. Моя квартира. Та, в которой все началось. Я оставила ее, хлопнув тяжелой дубовой дверью, когда он сказал, что мы семья. Сейчас я поняла, что та дверь была единственной, которая умела меня защищать.

- у меня остались ключи. - Юнона протянула мне связку, но я не смогла сжать пальцы. Они распухли и напоминали переваренные сосиски, розовые и ломкие. - ладно. Я открою сама. Инвалидушка.

Квартира встретила нас пылью и холодом. Нежилым, тем безысходным холодом, который забирается под кожу, когда в помещении больше двух месяцев никто не включал отопление. Юнона щелкнула выключателем, и люстра с одним уцелевшим плафоном моргнула осветив коридор.

- Мне нужно посмотреть, что с твоими ребрами - сказала Юнона, стягивая с себя пальто. Она двигалась резко, деловито, но я видела, как дрожат ее руки, когда она разворачивает аптечку. Трясутся не от страха. От ярости, которую она сейчас запихивает внутрь себя, потому что мне нужен врач, а не ее желание сесть в машину и сделать с Томом то, за что дают пожизненное.

- не трогай, итак дышать больно.. - прошептала я, и мой голос прозвучал как треск старой пленки. - просто... посиди со мной. Я снова перееду сюда.

Она замерла на секунду, потом швырнула бинты обратно в сумку и села рядом. Осторожно, так, чтобы диван не качнулся. Ее пальцы нашли мои - те самые, распухшие, неуклюжие - и сжали их. Тепло Юноны было обжигающим, как ток.

- почему ты не сказала раньше? - спросила она. Не в первый раз. Спрашивала уже в машине, спрашивала, пока вела меня по лестнице, спрашивала глазами, когда открывала дверь. - он не первый раз тебя бьёт. Мадди, он бывший убийца, маньяк которого не могли поймать.

Я молчала. Потому что в моей голове голос Тома уже включился на полную мощность, тот самый, которым он шептал мне в ухо, лежа в нашей постели, через час после того, как разбил мне губу. «Ты сама виновата. Ты довела. Никто не поверит, что такой хороший парень мог ударить просто так. Ты сумасшедшая, Мадди. У тебя всегда были проблемы с головой».

Я смотрела на пыльный торшер в углу, на котором висела моя старая кофта. Розовая, мягкая, с заплаткой на локте.

- Здесь холодно. - наконец выдавила я. - И пыльно.

Юнона резко встала. Я дернулась - показалось, что она уходит, бросает меня здесь, как выбрасывают протухшую еду. Но она направилась к старому шкафу, распахнула створки и одеяло.

Юнона набросила его на мои плечи и села рядом, прижимаясь всем телом.

- Я боюсь. Устала бояться. - сказала я.

Юна лишь обняла меня чуть крепче, сжимая больные кости от чего я издала хрип.

- почему бы его просто не пырнуть ножом? Рано или поздно он объявится.

- меня потом в гроб уложат рядом. Либо он, либо его люди.

Она лишь вздохнула, она понимала что не сможет мне уже помочь.

Я останусь одна.