одержимость в оттенках черного.

Я проснулась от того, что лучи солнца скользили по моему лицу. Открыв глаза я повернула голову, но не увидела рядом Тома. Меня это немного насторожило.

Я спустилась на кухню, Том стоял спиной ко мне, в одних лишь шортах. Я на цыпочках подошла и к нему и обняв взади, я почувствовала как он вздрогнул.

— Мадлен, мать твою! Зачем пугаешь

— прости, не хотела.

Я тихонько хихикнула, Том наклонился ко мне и чмокнув в лоб вновь отвернулся к блинам.

— я не хочу в твою Францию.

— почему это?

— мне и тут хорошо, я бы в городе погуляла с тобой.

— ладно...

На самом деле я не хотела во Францию, только из за того что я боялась. Том не уравновешенный человек, и быстро меняется. Я боюсь что он убьет меня. Хоть и не показываю.

Я села за стол, и Том сразу же поставил тарелку с блинами. Я лишь принялась их есть.

— сегодня тогда гулять едем?

— наверное.. Юнону увидеть хочу, давно ее не видела.

Его лицо заметно искривилось.

— обязательно сегодня? Потом бы к тебе приехала.

— обязательно.

Он недовольно цокнул, но согласился. Сразу же после завтрака и сборов, мы сели в машину и выдвинулись в город.

— куда путь держим тогда?

— не знаю, просто по парку погулять.

Он кивнул. Всю дорогу мы болтали не о чем. Уже подъезжая к парку он припарковался и мы вышли.

Парк был почти пуст. Дождь прошёл час назад, и скамейки ещё блестели влагой. Я шла по дорожке, Том шагал рядом, его плечо иногда задевало мой локоть.

— хорошо здесь, — сказал он. — Тихо.

Я кивнула. Вдалеке женщина катила коляску и я слегка проводила ее взглядом. Том это увидел.

— смотри, — сказал он негромко. — Как она идёт и улыбается.

Я ничего не ответила. Я знала, что будет дальше. Этот разговор у нас уже был.

— я не перестаю об этом думать, — продолжил Том, замедляя шаг. — о нас. О том, как это могло бы быть.

Я лишь смотрела на сырые листья и туман.

— ты слышишь меня? — спросил он.

— слышу.

— и?

Я остановилась. Взялась рукой за спинку скамьи. Металл был холодным, с каплями, которые оставляли мокрый след на ладони.

— Том, мы говорили об этом.

— говорили. А ты не ответила.

Он повернулся ко мне лицом. На нём была серая куртка, горло закрывал высокий ворот. Он выглядел спокойным, даже мягким, но я уже научилась различать эту мягкость. Это была не нежность. Это была настойчивость, упакованная в тихий голос.

— я хочу семью, — сказал он. — не квартиру, не кошку, не отпуск два раза в год. Семью. Твою и мою.

— у нас нет даже совместного счёта, — сказала я.

— это детали. Я не запрещаю тратить тебе мои деньги.

Я почти засмеялась. Но не засмеялась. Потому что он смотрел слишком жалобно.

— ты не хочешь детей? — спросил он прямо.

— я не знаю.

Это была неправда. Я знала. Но говорить это вслух было нельзя. Потому что, если сказать, разговор перейдёт в другую плоскость. Там не будет парка, мокрых листьев и женщины с коляской. Там будет только его лицо и моя усталость.

— ты просто боишься, — сказал Том. — это нормально. Но бояться всю жизнь глупо.

Я посмотрела на небо. Серое, низкое, без просвета. Дождь мог пойти снова.

— дело не в страхе.

— а в чём?

Я молчала. В голове крутилось что-то, что нельзя было превращать в слова. Я не могла ему признаться что досихпор побаиваюсь. Его.

— Мадлен, — позвал он.

Я посмотрела на него.

— я не готова, — сказала я.

— будешь готова через год? Через два?

— не знаю.

Он выдохнул. Не шумно, но я услышала. Это был выдох человека, который начинает считать шаги до выхода.

— ты вообще чего-то хочешь? — спросил он. — тт жизни. От нас.

Я хотела, чтобы он замолчал. Чтобы эта аллея кончилась. Чтобы мы разошлись по разным сторонам парка и не встретились.

— я хочу, чтобы ты перестал, — сказала я тихо.

Он моргнул.

— перестал что?

— давить. Каждый раз, когда мы выходим гулять. Каждый раз, когда ты видишь ребёнка. Ты смотришь на меня и ждёшь. Я чувствую это.

Он не ответил. Он смотрел на меня, и в его глазах что-то менялось. Не злость. Не обида. Что-то другое.

— дадно, — сказал он наконец. — пойдём. Холодает.

Он пошёл вперёд. Я осталась стоять у скамьи. Он не обернулся. Я смотрела, как он удаляется, и думала о том, что мы не произнесли главного.

Я пошла за ним. Медленно. Сырые листья прилипали к подошвам. Впереди хлопнула калитка. Я осталась одна на аллее, и ветер подул с новой силой.

***

Остаток прогулки мы прошли в молчании. Он держал меня под локоть — слишком крепко, почти до синяка. Я не вырывалась.

И вот мы дома.

Он либо обиделся, либо злится. Я уже сама не знаю.

— ты хоть понимаешь, что сказала? — его голос тихий. Это хуже крика.

Я замираю у вешалки. Он снова поменялся за долю секунды. Спина горит от напряжения. Я чувствую каждый позвонок, каждый нерв.

— я спросил спокойно, — он делает шаг, и паркет жалобно стонет, — хочешь ли ты подарить мне семью? Нормальную семью. Или я для тебяя просто…

Пауза. Самая страшная пауза в моей жизни.

— Пустое место.

Я сглатываю. Горло сухое, как наждак.

— я правда ещё не готова, — мой голос дрожит. Ненавижу эту дрожь. Она делает меня слабой в его глазах.

— сука...

Шаги становятся тяжелее. Я оборачиваюсь. Он стоит в проходе, заслоняя тусклый свет из коридора. Плечи расправлены, челюсть сжата, глаза — узкие лезвия. Кулаки по швам. Пока по швам.

— ты сидишь на моей шее. — выдыхает он, и воздух между нами становится ледяным. — крыша. Еда. Одежда. А ты? Ты даже ребёнка мне родить не можешь? Блять, ты уже моя жена практически!

— не хочу. — слышу свой голос будто со стороны.

Этого достаточно.

Он срывается с места быстрее, чем я успеваю вздохнуть. Я даже не вижу удара — только резкий взмах тени, и мир взрывается белой болью в левой скуле.

Я лечу в стену. Затылок встречается с обоями, и комната плывет. Кровь тёплая, солёная, заливает нижнюю губу. Я поднимаю руку, касаюсь лица, и пальцы становятся липкими.

Он стоит надо мной, тяжело дыша.

— зачем ты меня провоцируешь? — голос почти жалобный. Почти. — зачем, Мадлен?

Его глаза снова горят, словно заливаясь кровью, от собственной злости кулаки сжимаются с такой силой, что мне страшно представить.

Я молчу. Я знаю, что любой ответ будет неправильным.

Он наклоняется, хватает меня за ворот свитера, приподнимает. Ноги не слушаются, болтаются в воздухе как у куклы.

— ты уже моя. Моя сука, ты слышишь? И ты родишь мне столько детей, сколько я скажу.

Он отпускает. Я падаю на пол, ударяюсь коленями. Острая боль пронзает ногу, и я закусываю губу, чтобы не закричать. Крик  это слабость. А слабость он добивает.

Он разворачивается и уходит на кухню. Слышно, как открывается холодильник, как звякает бутылка. Он пьёт прямо из горлышка.

Я остаюсь сидеть на полу, прижимая ладонь к разбитой скуле. Кровь капает на светлый паркет. Кап. Кап. Кап.

Я закрываю глаза и слушаю, как он пьёт. Как тикают часы на стене. Как мое сердце всё ещё бьётся.

И в этой темноте под веками я почему-то улыбаюсь.

Улыбаюсь впервые за много месяцев.

Потому что поняла: сегодня он ударил меня в последний раз.