одержимость в оттенках черного.

Огонь в камине уже почти умер.

Я сидела в кресле напротив, поджав босые ноги, и смотрела, как последний язык пламени лижет расколотое полено. Тепло было обманчиво-ласковым. Как его голос.

— ты даже не представляешь, как это будет красиво, — Том стоял у каминной полки, опираясь рукой на мрамор. Эти прозрачные, ледяные глаза горят. Не от огня. От идеи. — дом, полный жизни. Твои волосы, разметанные по подушке рядом с маленькой тёмной макушкой.

Я промолчала. В горле застрял комок из страха и усталости. В окна начинала скрестись мгла, он включал этот режим. Мечтатель. Строитель. Безумец с указкой у доски.

— ты не слышишь меня, — он усмехнулся, подошёл ближе и опустился на корточки перед моим креслом. Теперь его лицо было ниже моего. Тактический приём. «Я маленький и безобидный, не бойся». Я слишком хорошо знала волка в этой овечьей шкуре. — Мадди. Посмотри на меня.

Я подчинилась. Потому что неповиновение всегда имело цену. И не в рублях.

— это не я предлагаю тебе клетку, — его ладонь легла мне на колено. Тёплая, тяжёлая, собственническая. — я предлагаю тебе стаю. Место, где ты будешь единственной королевой. Моей королевой. Наши дети будут пахнуть дымом и молоком. У них будут твои губы. И я научу их защищать то, что принадлежит им. Как сейчас защищаю тебя.

Он действительно в это верил.

Вот что пугало больше всего. Не ложь. Не угрозы, которых он пока не произносил. А эта его абсолютная, кристальная убеждённость в том, что он дарит мне сокровище. Что «семья» в его исполнении — это не синоним «тюрьма».

— Том, — мой голос прозвучал тише, чем хотелось бы. Огонь щёлкнул, выпустив сноп искр. — Ты говоришь о детях. А я досихпор не знаю, точно ли я не получу за любую мелочь снова.

Он замер. На секунду его маска дала трещину и я увидела там зев чёрной дыры. Обиду? Нет. Обижаются нормальные люди. Том примерял реакцию. Взвешивал. А потом его пальцы сжались на моей ноге сильнее — до белых пятен на коже.

— не получишь — сказал он спокойно, как учитель, объясняющий таблицу умножения. — будешь с  маленькими тёплыми руками, которые будут держаться за мою куртку. Мы будем гулять втроём. Ты перестанешь бояться. Я сделаю так, что ты полюбишь это. Полюбишь меня. Полюбишь их.

«Они» ещё не родились. Но для него уже существовали. Он их придумал, назвал, и теперь я была всего лишь инкубатором для его прекрасной, больной фантазии.

Я сомневалась. Я точно знаю что в бошке у него свои тараканы, я ведь помню все.

Пепел осел на моих ресницах.

Я выдохнула и позволила себе слабость — провела кончиками пальцев по его щеке. Колючая щетина. Горячая кожа. Мой тюремщик. Мой навязчивый сон.

— ты даже не спросишь, хочу ли я этого сама? — прошептала я.

Том улыбнулся. Та улыбка, от которой нормальные люди крестятся, а я — забываю дышать.

— ты просто ещё не поняла, что хочешь — сказал он, поднимаясь и нависая надо мной, закрывая собой весь свет. Его тень упала на моё лицо, как крыло. — но я подожду. У нас вся вечность, Мад.

Он поцеловал меня в лоб невесомо и  пошёл к выходу, бросив через плечо:

— идём спать?

Я встала и направилась за ним.
Как только я легла в постель дверь щёлкнула.

***

Я проснулась от того, что кто-то смотрел на меня. Это всегда так. Том никогда не дышит громко, не шуршит простынями. Он просто стоит в дверях спальни, и его тишина тяжелее любого крика.

— ты не спишь, — говорит он. Не вопрос. Констатация.

Я киваю, хотя веки ещё слипаются. В окно сочится серый рассвет, и его лицо остаётся в тени, только линия скулы, жесткая, как стальной обруч. Том не подходит ближе. Он ждёт, когда я сама сделаю шаг.

Я делаю.

Босиком по холодному полу я шагаю вниз. Кухня встречает нас запахом миндаля, Том уже испёк французские тосты. Странно. Он никогда не готовит сам.

— садись, — кивает на стул. Тот самый, что стоит напротив его места. Всегда напротив. Чтобы я видела его лицо целиком, а он моё.

Я сажусь. Молчу. Он привстал и слабо чмокнул меня в лоб.

Том ставит передо мной тарелку. Корочка хрустит под пальцами, масло тает янтарными разводами. Я делаю глоток кофе — слишком горький.

— Мадлен, — говорит он внезапно, и я вздрагиваю.

— да? — голос не дрожит. Я училась этому у него.

Он отодвигает свою тарелку. Не притронулся ни к куску. В светлеющем утре его глаза — цвета замёрзшего торфа. Том сцепляет пальцы в замок, и этот жест я ненавижу больше всего. Потому что после него он всегда говорит то, что перевернёт всё.

— мы уезжаем. Сегодня.

Я замираю с вилкой у рта. Миндальное тесто крошится на колени.

— куда?

Том улыбается. Той улыбкой, от которой хочется проверить, заперта ли дверь в подвал.

— в страну любви, Мадлен. Во Францию.

Сердце пропускает удар. Я слышу, как в тишине кухни что-то щелкает. Только этот щелчок. Только его слова.

— там красиво, — добавляет он, наклоняясь через стол. Его пальцы накрывают мою руку. Тёплые. Мёртвые внутри. — мы будем гулять по мостам. Я куплю тебе берет. Или шёлковый платок. Завяжу на твоей шее сам.

— задушить надеюсь?

— совсем нет.

Он сжимает чуть сильнее. Проверяет пульс. Всегда проверяет, боюсь ли я.

Я улыбаюсь. Той улыбкой, которую он выдрессировал.

— звучит как мечта, — говорю я.

Потому что если Том решил, что мы едем в страну любви, значит, он уже выбрал город, где меня никто не найдёт. Уже выбрал подвал с французскими обоями. Уже выбрал способ, которым будет разбивать мою любовь каждый день, как утренние тосты.

Я доедаю завтрак. Кофе всё так же горек.

После завтрака я ещё часа два собирала все свои шмотки. У меня было столько нарядов, так что не поносить их во Франции — грех.

Том снова ходит рядом, наблюдая как я складываю вещи. Первым положила свое любимое платье, чёрное. В нем мы гуляли по набережной, ловя ветер.

Не знаю, хочу ли я ехать с ним. Во Франции мой труп точно не найдут, кажется, он этого и добивается.