одержимость в оттенках черного.

***

Тот случай казался для меня тем ещё кошмаром. Прошел почти год, как мы вместе, а я все никак не могу привыкнуть к нему. Он слишком сложный, меняется иногда сразу. Не удивлюсь, что когда он оденет мне кольцо на палец, тут же его и сломает.

Новый дом — новая глава в жизни. После искренних извинений я поверила ему , что больше руку он на меня не поднимет.

***

Ключ в замке повернулся с таким мерзким, скрежещущим звуком, будто мы взламывали не дверь в новый дом, а крышку старого склепа. Я перешагнула порог и замерла.

— Ну, как тебе? — голос Тома раздался прямо над ухом, теплый, вязкий, как патока.

Я не могла ответить. Этот тяжелый, сладковатый запах старого дерева, пыли и чего-то еще, неуловимого, тревожного. Дом в частном секторе. Его подарок. Наша новая крепость, как он выразился.

— здесь так… тихо, — выдохнула я наконец.

— именно, — он довольно усмехнулся, обводя рукой пустую гостиную. — никаких соседей за стенкой, никаких любопытных глаз за окном. Только ты и я.

Только ты и я. Раньше эти слова звучали для меня как обещание рая. Сейчас они отдавались где-то в желудке холодной тяжестью.

Я медленно прошла по комнатам, касаясь пальцами подоконников, стен. Мои шаги гулким эхом разносились по пустым помещениям. Дом был большим. Слишком большим для двоих. Двухэтажный кирпичный особняк, спрятанный за высоким забором, утопающий в разросшемся саду. Отсюда не видно дороги. Отсюда не видно ничего, кроме неба над головой и верхушек старых тополей.

— посмотри, какая кухня, — Каулитц подошел сзади, обнял за талию, прижимаясь грудью к моей спине. — Я закажу тебе самую лучшую технику. Будешь готовить мне ужины. Представляешь, как мы встретим здесь Новый год? Только вдвоем.

Я кивнула, хотя в горле стоял ком. Новый год. Месяц назад была просто ссора. Два месяца назад — первая пощечина. А теперь я стою в доме, который должен стать моей тюрьмой, обставленной с любовью и заботой.

— тебе не нравится? — его голос изменился, в нем появилась та стальная нотка, от которой у меня холодели пальцы.

— нравится, — быстро ответила я, разворачиваясь в его руках. — Очень. Просто немного непривычно после квартиры. Все таки я в ней долго прожила.

Он улыбнулся, и напряжение спало. Провел большим пальцем по моей скуле, туда, где уже давно ничего не болело, но память о его пальцах все еще жила под кожей.

— привыкнешь. Здесь безопасно. Никто не будет пялиться на тебя в лифте. Никто не зайдет «на чай» без приглашения.

Я сглотнула. «Никто» — это значило любой. Курьер, почтальон, тот парень из соседнего подъезда, который однажды помог мне донести пакеты. Том ничего не забывал.

Мы поднялись на второй этаж. Хозяева перед продажей сделали косметический ремонт, и спальня выглядела почти уютно. Светлые обои, большое окно в полстены, выходящее в сад. Я подошла к стеклу, вглядываясь в сумерки, сгущающиеся между деревьями. Где-то там, за забором, была другая жизнь. Машины, люди, голоса. Но здесь, внутри, эти звуки казались такими далекими, будто их заглушала вата.

— смотри, — он встал рядом, показывая рукой вниз. — Видишь ту беседку? Будем пить там чай по утрам. А здесь, — он повернул меня к стене, — я повешу твои фотографии. Самые красивые.

Его слова были такими правильными, такими нежными. Месяц назад, после «той ночи», он клялся, что это больше не повторится. Что любовь свела его с ума, что я — единственная, и он не выносит мысли, что кто-то может смотреть на меня. Что его ревность — это просто искаженная, но все же любовь.

И я поверила. Или убедила себя, что поверила. Потому что уйти было некуда. Потому что без него я уже не представляла себя. Потому что синяки проходят, а чувство, что ты кому-то нужна настолько сильно, что тебя готовы запереть от всего мира, это дурман, от которого невозможно отказаться.

Когда стемнело окончательно, мы сидели на полу в гостиной, пили вино из бумажных стаканчиков и строили планы. Том говорил о детской комнате, о качелях в саду, о собаке, которую мы заведем. Он рисовал будущее такими яркими красками, что на мгновение я почти забыла, где нахожусь и с кем.

Потом он уехал за вещами, оставив меня одну в этом большом, чужом доме. Тишина навалилась мгновенно, как ватное одеяло. Я выключила везде свет и села на подоконник в спальне, глядя, как луна пробивается сквозь ветки.

Вдалеке залаяла собака. Где-то хлопнула калитка. Обычные звуки частного сектора, но здесь, в темноте, они казались угрожающими. Или это не звуки пугали? Может, меня пугало то, как быстро я согласилась. Как легко позволила отрезать себя от мира.

Я обвела взглядом комнату. Скоро здесь появится мебель, его вещи, мои книги. Мы создадим уют. Будем завтракать в беседке. Я научусь печь пироги.

А по ночам буду вздрагивать от каждого шороха и молиться, чтобы его «любовь» снова не вышла из-под контроля.

Только ты и я. Звучит как сказка. Но сказки, которые рассказывают такие, как Том, всегда заканчиваются одинаково. Замком на двери и криками, которые никто не слышит за высоким забором.

Как только мы разложили вещи, Том подошёл ко мне и заявил что ему нужно в командировку. Он не рассказывал о своей работе, да и я не лезла. Как только за ним захлопнулась дверь, я смогла расслабиться.

Весь день я копошилась в саду, то и дело проверяя каждый цветок. Из колонки играла музыка, и ничего мне не мешало.

Сегодняшний вечер не предвещал бури. За окном моросил нудный дождь, размывая огни города в желтую кашу. Я сидела в гостиной, закутавшись в плед, и смотрела старое черно-белое кино. В руке дымилась кружка с какао, в котором плавали маршмэллоу. В доме было тепло и уютно. Слишком тихо.

Первый удар в дверь был робким, словно ветка стукнула по стеклу. Я не придала значения. Второй — громче, настойчивее. Я глянула на часы: половина двенадцатого ночи. Сердце пропустило удар, сделав кульбит где-то в горле.

В голове пронеслась тысяча мыслей, курьер, соседка, пожарные. Но курьеры не ходят в такое время, соседка спит, а пожарные бы ломились по-другому. Я замерла, боясь дышать, надеясь, что тот, кто там стоит, решит, что дома никого нет.

Третий удар был таким сильным, что задребезжала картина на стене. Это был не вежливый стук. Это был удар. Глухой, тяжелый, полный отчаяния или злобы.

Будто бы за дверью я услышала смешок.

Смешок был мужским, но искаженным дождем и ветром. Я не узнала его. Бесшумно сползя с дивана, я на четвереньках подобралась к окну, стараясь не попасть в полосу света. Из-за мокрой завесы разглядеть фигуру было трудно — просто темный силуэт на крыльце.

— миссис Каулитц?— снова крик, и новый удар, теперь уже ногой.

Паника сдавила горло ледяной рукой. Телефон. Где телефон? Я нащупала его на журнальном столике. Экран вспыхнул, ослепляя. Первое, что пришло в голову — набрать его. Набрать Тома. Он в командировке, за тысячу километров, но что мне щас то делать?

Я уже открыла список контактов, как вдруг замерла. А что я ему скажу? «Том, тут кто-то ломится в дверь, я боюсь». И что он сделает? Он придет в ярость. Но не от того, что мне угрожает опасность. От того, что кто-то посмел приблизиться к его собственности. И его ярость… она будет страшнее любого ночного гостя.

Пока я колебалась, стук прекратился. Тишина навалилась оглушительная, звенящая. Я прильнула к щели между шторой и стеной. Крыльцо было пусто. Только дождь хлестал по перилам.

Я выдохнула, чувствуя, как дрожат колени. Привиделось? Показалось? Нервы шалят от этого добровольного затворничества. Я уже хотела встать, как вдруг из темноты, сбоку от крыльца, отделилась тень. Она не пошла к калитке. Она двинулась вдоль стены дома, туда, где было окно моей спальни.

Ноги приросли к полу. Я смотрела, как этот человек крадется. Он знал расположение комнат. Он знал, где я сплю. Сердце колотилось где-то в висках, заглушая шум дождя.

В спальне у меня был только ночник. Я никогда не зажигала там верхний свет. Человек замер у окна, пытаясь заглянуть внутрь. Я видела лишь его силуэт, но в том, как он стоял, было что-то до жути знакомое. Плечи. Наклон головы.

— нет... — одернула я себя. — Это невозможно. Он в другом городе, я сама слушала его последнее голосовое, где на фоне объявляли посадку.

Но тело уже не слушалось рассудка. Оно повиновалось древнему инстинкту жертвы.

Фигура у окна постояла с минуту, потом развернулась и снова исчезла в темноте. Я ждала нового удара в дверь, но его не последовало. Прошло пять минут. Десять. Я стояла на холодном полу, вцепившись в штору побелевшими пальцами.

Успокоившись настолько, что смогла разжать челюсти, я решилась. Нужно проверить. Взяв в руки тяжелый подсвечник, я на ватных ногах подошла к входной двери. Замков было три. Каулитц научил меня запирать их все, даже если выхожу на минуту вынести мусор. Сейчас я была благодарна ему за эту паранойю.

Я прильнула к глазку. Искаженная линзой картинка показывала пустое крыльцо, залитое светом фонаря. Мокрые ступени, пляшущие тени от веток. Никого. Выдохнув, я уже хотела отойти, как вдруг мой взгляд зацепился за что-то у порога. Маленький, блестящий предмет.

Сначала я подумала, что мне показалось. Но любопытство, смешанное с ужасом, было сильнее. Медленно, стараясь не шуметь, я отперла два нижних замка. Третий, верхний, я оставила запертым, приоткрыв дверь ровно настолько, чтобы просунуть руку. Холодный ночной воздух ударил в лицо, пахнущий мокрой листвой и прелой землей. Дрожащей рукой я пошарила по крыльцу. Пальцы нащупали холодный металл.

Я затащила находку внутрь и захлопнула дверь, лихорадочно задвигая все засовы. Включив свет в прихожей, я разжала ладонь.

В моей руке лежал раскладной нож, металл блистал на свету. Земля ушла из-под ног. Я прислонилась спиной к стене, сползая вниз.

Я сидела на полу в прихожей, сжимая нож, и смотрела на телефон. Экран был темен. Ни пропущенных, ни сообщений. Тишина. И в этой тишине я вдруг ясно услышала то, чего не замечала раньше. Звук шагов наверху.

Медленных, тяжелых шагов. Там, где находится спальня хозяина дома. Моя спальня.

Я не включала там свет. Я не поднималась на второй этаж. Но шаги были. Скрип половицы. Еще один. Замерли.

Кровь отхлынула от лица. Я смотрела на лестницу, ведущую во тьму, и понимала, что дверь я заперла слишком поздно. Что кто-то уже здесь. Что он, возможно, и не уходил. Что стук в дверь был лишь спектаклем, чтобы выманить меня, заставить открыть, или просто насладиться моим ужасом.

— кто там? — мой голос прозвучал как жалкий писк.

Тишина. Такая густая, что в ней можно было утонуть.

А потом я услышала это. Щелчок. Звук включённого света в спальне. И следом — шаги, теперь уже отчетливые, тяжелые, направляющиеся к лестнице.

Он шел ко мне. И на этот раз ему не нужно было ломиться в дверь.

Я зажмурилась, прижимая рукоятку ножа к груди так сильно, что ее острый край впился в ладонь до крови. Тело сковал ледяной паралич. Бежать было некуда. Кричать — бесполезно. Дом стоял на отшибе, соседи далеко, а он… он был везде.

Первая ступень скрипнула под его весом.

Я открыла глаза и посмотрела в темный проем лестницы. Свет из спальни падал на верхние ступени, выхватывая из мрака угол стены и перила. И тень. Длинную, искаженную тень человека, который только что спустился на шаг.

Вторая ступень.

Я вжалась спиной в холодную стену прихожей, чувствуя, как тональный крем, которым я так старательно маскировала синяк месяц назад, становится липкой маской на лице. Это было бессмысленно.

Не успела я и моргнуть, как почувствовала липкие руки на запястье, что сжали ее с такой силой, что я чувствовала как там пульсирует кровь.

— нет! — крикнула я, собрав остатки сил. — Отпусти!

И проснулась.

Я лежала на той же кровати, на какой и уснула. Солнце лилось в окно. Птицы пели. Рядом никого не было.

Я судорожно вдохнула, хватая ртом воздух, чувствуя, как бешено колотится сердце. Руки дрожали. Я перевела взгляд на прикроватную тумбочку.

Там лежал только мой телефон.

Я зажмурилась и разрыдалась. От облегчения. От страха. От того, что этот кошмар был просто сном.

Прошла минута. Две. Я успокоилась, вытерла слезы и даже улыбнулась своим глупым страхам. Нужно встать и сварить тот самый кофе. Включить музыку. Почувствовать себя живой.

Я опустила ноги с кровати, немного размявшись. Я медленно спускалась по круглой лестнице, переводя взгляд на дверь. Все три замка закрыты, как и перед сном. Я вдохнула и прошла на кухню, сразу ставя чайник.

Но как только я заглянула в ящик с посудой я увидела, что среди ножей, лежит один не мой.

С той самой рукояткой.