Осколки чести[18+]

Мы приехали на кладбище ночью.
Было темно — густая, вязкая темнота окутывала всё вокруг, и казалось, будто сам воздух стал тяжелее. Ничего не было видно, лишь редкие силуэты надгробий проступали в лунном свете.

Жуткая атмосфера пробирала до костей.
Страх пытался обвить меня холодными пальцами, но я упрямо отталкивала его. Рядом с ним... почему-то было спокойно.
Он шёл впереди, я — за ним.

Если бы пять лет назад мне сказали, что я буду ночью ходить по кладбищу... да ещё и с Адамом, я бы рассмеялась. Горько. Неверяще.

Здесь всё было иначе. Могилы — аккуратные, чистые. Само кладбище выглядело ухоженным, почти благородным — не таким, как обычные, где время оставляет следы забвения.

Мы завернули за угол.
И я увидела их.
Два надгробия.
Моей матери.
И его отца.

Несмотря на всё. Несмотря на обвинения. Несмотря на то, что мою маму считали виновной в его смерти... их похоронили рядом.

У меня подкосились ноги.

Я опустилась на корточки, а слёзы хлынули сами — беззвучно, неудержимо. Только сейчас я поняла: столько лет я не навещала её. Наверное, к ней вообще никто не приходил.

Я — её единственная дочь.

И я уехала.

Мне даже не дали попрощаться.

Я не знала всей правды. Хотя имела право.
Колени сами опустились в сырую землю. Меня не волновало, что под ногами грязь и болотная жижа, что я вся испачкаюсь. Ничего не волновало.

Эмоции накрыли лавиной.

И вдруг стало отчётливо ясно, насколько паршива моя жизнь.

Столько лет я старалась выстроить её — хорошую, достойную. Но это оказалась иллюзия. Я жила от копейки до копейки. У меня не было рядом никого. Парень, которого я любила, бросил меня в день смерти матери.

А теперь... я совершила глупость и лишилась работы.

Мне хотелось остаться здесь. Лечь рядом с могилой и исчезнуть. Раствориться.
Я беззвучно заливала землю слезами.
Позади тихо стоял Адам. Он ничего не говорил. Просто стоял.

— Мамочка... прости...

— Кетрин, встань с земли, — неожиданно спокойно произнёс он, заметив, что я вся в грязи.

Но сквозь пелену я едва слышала его голос.
Он подошёл и попытался поднять меня — не резко, как раньше, а осторожно, взяв за локоть.

Я вырвалась.

Во мне кипело всё.

— Нет! Отпусти! Я хочу к маме! — голос сорвался. — Моя жизнь — сплошное дерьмо! Какой в ней смысл?!

Слёзы текли по щекам.

— У меня нет близких! Нет работы! У меня ничего нет! Это всё из-за тебя! Ты всё у меня отнял! Ты не сказал правду о том, что случилось пять лет назад! Я тоже имею право знать!

Я задыхалась от рыданий, но продолжала:

— У тебя всё хорошо! А я пять лет работала в идиотском кафе, чтобы купить лекарства и оплатить жильё! Жила от зарплаты до зарплаты! И даже сейчас ты лишаешь меня работы и говоришь, что ненавидишь — за что?! Я ничего не знаю! Как я могу быть виновата в том, чего не знаю?! Я не отвечаю за поступки моей матери!

Меня трясло. Слова вырывались сами — всё, что копилось годами.

Сначала он пытался меня успокоить. Но когда я заговорила о матери, его лицо изменилось.

— Хочешь знать правду, Кетрин? — его голос стал холодным, отстранённым. — Хорошо. Но она тебе не понравится.

Вся его мягкость исчезла в одно мгновение.

— Пять лет назад твоя мать села за руль той машины. Почему — никто так и не узнал. Они с моим отцом сильно поссорились. Настолько, что чуть не набросились друг на друга.

Он говорил спокойно. Слишком спокойно.

— Камеры зафиксировали, как машина неслась на огромной скорости. И она... не пыталась остановиться. Не пыталась свернуть. Она на полной скорости врезалась в столб. Намеренно.

Я покачала головой.

Нет. Нет.

— Я подозреваю, что она хотела инсценировать аварию, — продолжил он. — Но не рассчитала силы. И убила себя.
Я едва дышала.

— И прежде чем ты начнёшь её оправдывать... мне предоставили запись. Где твоя мать без тени сожаления говорит, что мой отец ей не нужен. Что ей нужны только его деньги и бизнес.

Его голос стал жёстче.

— А он её любил. Как дурак. Даже собственную дочь почти не замечал. А я... — он на секунду сжал челюсть. — Я тогда жалел, что мы вообще встретились. Если бы вы не переехали... если бы мой отец не встретил твою мать — этого бы не случилось.

Слова били больнее пощёчин.

— Я решил, что нам лучше расстаться. Думал, так будет легче. Но ты, как я понял, тоже времени не теряла. Сразу спелась со своим дружком.

В его голосе сквозило презрение.

Я слушала, будто в трансе.

Нет этого  не может быть. Мама не могла. Её подставили...

— Ты себя слышишь?! — взорвалась я. — Я осталась одна! Ты меня бросил! У меня был один человек, который меня поддержал!

Я вскочила и крикнула это ему в лицо.

Так вот что он думал всё это время? Что мы с Рафаэлем были вместе?

Адам усмехнулся — ехидно, зло.

— О, я прекрасно знаю, как он тебя поддерживал.

За этой усмешкой скрывались злость... и ревность.

Он до сих пор ревнует.

А я стояла перед ним — разбитая, запутавшаяся, с грязью на коленях и болью в сердце — и понимала, что эта ночь изменила всё.

Мне было больно. Обидно до дрожи, до кома в горле. Он даже не попытался представить, что со мной было после нашего расставания. Не допустил мысли, что я страдала. Что я не забыла его. Что за все эти пять лет у меня не было ни одного мужчины — потому что никто не смог вытеснить его из моего сердца.

Я долго не могла его разлюбить. Любовь цеплялась за меня, как тонкая, но прочная нить. А потом в какой-то момент внутри вспыхнула ненависть — горькая, жгучая. За то, что он так легко вычеркнул меня из своей жизни. За то, что, кажется, даже не вспоминал.

Слёзы отчаяния застыли в глазах. Я смотрела на него и видела в его взгляде смятение — смешанные чувства, сомнение, возможно, даже раскаяние. Он сам не понимал, чего хочет. И, может быть, уже пожалел о сказанных словах.

Но мне было всё равно.

Не церемонясь, собрав в ладони всю накопившуюся за годы боль, я ударила его по щеке. Пощёчина вышла звонкой — в неё я вложила всю обиду, всё одиночество, все бессонные ночи.

— Ты больше меня не увидишь, — голос предательски дрогнул, но я заставила себя говорить твёрдо. — Раз ты такого обо мне мнения... Я не забывала тебя все эти пять лет. Ни на день. А ты, оказывается, забыл меня так быстро. Я ни в чём не виновата. Но ты упорно внушаешь мне эту вину. И я не верю, что моя мать могла это сделать. Думай что хочешь!

Я резко развернулась, собираясь уйти, пока не сломалась окончательно.

Но он схватил меня за рукав.

Он развернул меня к себе так резко, что у меня перехватило дыхание, и рывком притянул к груди. Я не успела ни вдохнуть, ни возразить — его губы накрыли мои.
На мгновение мир исчез.

Я ответила — не думая, не сопротивляясь.

Поцелуй со вкусом ненависти и многолетнего голода. В нём было отчаяние, накопившееся за годы разлуки, и жадная потребность друг в друге, которую мы так долго отрицали. Мы целовались так, будто это был последний раз. Так, будто пытались стереть прошлое. Всё ещё стоя среди холодных плит кладбища, под безмолвными взглядами мёртвых.

Этот поцелуй говорил больше любых слов.
Слёзы текли по моему лицу, смешиваясь с его дыханием. Я запуталась. Я не понимала, что чувствую — любовь, боль, ненависть или всё сразу. Я знала одно: наши отношения невозможны. Они обречены. Но, Боже... как же я хотела этой невозможности. Я всё ещё любила его.

И не знала, любит ли он меня.

Я первой разорвала поцелуй, отступив на шаг, словно от огня.

— Нет... — мой голос дрогнул. — Ты вводишь меня в заблуждение. Ты сам не знаешь, чего хочешь. Наши отношения обречены. Они принесут только боль.

Каждое слово резало мне горло. Но иначе я не могла. Наше прошлое всё ещё тянулось за нами тяжёлой тенью. Оно не отпускало, не давало сделать шаг вперёд.

— Я не забывал тебя, — тихо сказал он. — Ты думаешь, мне было легко?

— Пожалуйста... хватит. Не сыпь соль на рану. Мы никогда не сможем быть вместе. Ты ненавидишь меня. Это видно. Ты не можешь меня простить.

Я никогда не видела его таким уязвимым. В его глазах читалось искреннее сожаление — обнажённое, почти болезненное.

— Я устал ненавидеть тебя, — выдохнул он.
— Твоя мать мертва... и я больше не знаю, на кого выплёскивать свою злость. Я последний подонок, я это понимаю. Но я не могу справиться с чувством вины. Перед своей матерью. Перед своим отцом. За то, что вот так просто всё забуду... и начну строить с тобой жизнь. Прости.

Эти слова разрывали меня изнутри. Будто кто-то медленно проводил ножом по ещё живой ране. Мне хотелось закричать — от отчаяния, от бессилия, от того, что мы стоим на руинах любви и не можем её спасти.

Ком подступил к горлу, дыхание стало рваным.

— Я хочу домой, — прошептала я.

И это было всё, на что у меня хватило сил.

Он довёз меня до дома молча. Ни музыки, ни слов — только тяжёлое дыхание и напряжение, повисшее между нами. Когда машина остановилась, я поняла, что сама не смогу выйти. Ноги не слушались — будто тело больше не принадлежало мне.

Он помог мне подняться в квартиру. Его ладонь под моей рукой была тёплой и надёжной, и от этого становилось только больнее.

Едва переступив порог, я бессильно упала на кровать. Сон накатывал вязкой темнотой — скорее не сон, а бегство. Сквозь туман я почувствовала, как он осторожно укрыл меня пледом. Потом — тихий щелчок двери.

И пустота.

Я открыла глаза. Тишина давила на уши.

Мне предстоит вернуться в родной город. Вернуться к старой работе. К прежней жизни. Без него. Я больше его не увижу.

Эта мысль ударила так, будто из груди вырвали что-то живое.

Слёзы хлынули сами собой.

Почему в моей жизни так много боли? Почему я будто обречена быть несчастной?
Я схватила подушку и с силой швырнула её в сторону двери, которая только что закрылась. Вместе с ней словно захлопнулась вся моя жизнь.

— Ненавижу! — крик сорвался с губ.

Я металась по квартире, смахивая вещи с полок, опрокидывая стул, сбрасывая книги. Предметы падали, грохотали, разбивались — в квартире воцарился хаос, отражение моего внутреннего состояния. Это была не злость — это была истерика отчаяния.

В конце концов силы покинули меня. Я сползла по стене на пол, закрыв лицо ладонями. Слёзы обжигали кожу.

Может, легче умереть, чем снова и снова пытаться спасти эту никчёмную жизнь?
Дверь внезапно распахнулась с грохотом.

— Кетрин?
Его голос.
Адам.

Он подбежал ко мне.

— Что ты здесь делаешь?! Вали! Просто уйди!

Он замер, внимательно осматривая меня — будто проверял, цела ли я. Потом его взгляд скользнул по разбросанным вещам, по разгромленной комнате.

— Я забыла у тебя в машине свои вещи, — пробормотала я сквозь слёзы. — Ты решил вернуть их... вовремя.

Он действительно вернулся, чтобы отдать забытое. Пока я «спала».

— Кетрин, успокойся. Пожалуйста.

Он опустился передо мной и осторожно взял моё лицо в ладони. Его пальцы были тёплыми. Настоящими.

А внутри меня уже всё умирало. Слишком много боли. Слишком много лет борьбы.
Я ненавидела себя за то, что всё ещё люблю его. За то, что мне не нужно ничего — ни гордости, ни правильных решений. Только он.

Я сорвалась.

Набросилась на него, прижавшись к его губам, словно к последнему источнику воздуха. Мне это было нужно. Жизненно необходимо. Он был моим наркотиком. Моей зависимостью. И спустя пять лет я любила его ещё сильнее.

Он ответил.

Мы целовались отчаянно, жадно, будто завтра не существовало. И мне было всё равно, что будет потом. Я хотела забыться. Хотя бы на одну ночь. Я заслужила эту слабость.

Он углубил поцелуй, и мои ноги подкосились. Боже... как я этого ждала. Как хотела. Только его. Никого больше.

Я начала снимать с него одежду, пальцами скользя по его коже, по знакомым линиям плеч, по татуировкам, которых раньше не было.Они возбуждали ещё сильнее — напоминанием о прошлом, которое никуда не делось.

Он опустился к моей шее, оставляя горячие поцелуи. Я закинула голову назад, позволяя себе раствориться в ощущениях.

Я села к нему на колени, вцепившись в его плечи, чувствуя его дыхание на своей коже.
Ни с кем. Никогда. Я не чувствовала того, что чувствовала с ним.

С ним всё было болью.

И одновременно — единственным настоящим.

Его ладонь медленно скользнула по внутренней стороне моего бедра, обжигая кожу. Тишину комнаты вдребезги разбил мой тихий стон — невольный, надрывный. Я буквально жаждала каждого его движения, каждой искры, которую он высекал из моего тела. Я хотела его до дрожи.

Пока он осыпал поцелуями мое лицо и шею, я, путаясь в собственных пальцах, стянула футболку. Оставшись в одном белье, я замерла под его пристальным, потемневшим взглядом. В этом взоре было столько неприкрытого желания, что по коже прокатилась волна мурашек, а дыхание окончательно сбилось.

Я не успела опомниться, как последние преграды между нами исчезли — нижнее белье отлетело куда-то в сторону.

Рассудок окончательно покинул меня, уступив место чистому наслаждению. Когда он властно сжал мою грудь, по телу пробежала мощная волна удовольствия, заставив меня выгнуться навстречу его рукам. Я была на пределе.

— Пожалуйста... — сорвалось с моих губ надтреснутым шепотом.

Вместо ответа он накрыл грудь губами, дразня и лаская. Очередной стон, больше похожий на всхлип, сорвался в пустоту. Я инстинктивно прижалась к нему, чувствуя, как между нами разгорается настоящий пожар. Он был возбужден не меньше моего: я слышала его хриплый, сдавленный стон у самого уха.

Мы целовались отчаянно, до боли, словно пытаясь раствориться друг в друге. В какой-то момент вся одежда оказалась на полу, и я осталась под ним полностью обнаженной.

Внезапный укол страха пронзил пелену страсти. Он у меня первый. Эта мысль забилась в голове раненой птицей, но я побоялась произнести ее вслух. Побоялась разрушить магию момента.

И только потом, спустя время, я поняла: лучше бы я сказала.

Он вошел в меня — резко, властно, с той уверенностью мужчины, который не ждет сопротивления. Он был убежден, что я не новичок в этой игре, что мое тело уже знает этот ритм.

Мир перед глазами лопнул. Я выгнулась, из горла вырвался не стон, а задушенный вскрик, а лицо исказилось от внезапной, режущей боли. В ту же секунду я увидела, как в его глазах отразился первобытный ужас. Он замер, осознав непоправимое.

— Кетрин... ты была девственницей?! — его голос сорвался на хриплый крик прямо мне в ухо. — Почему ты молчала?!

В его тоне смешались гнев и паника, но я не хотела слышать обвинений. Я не хотела прерывать этот безумный танец, когда мы уже переступили черту.

— Это сейчас не важно... — прошептала я, вцепляясь в его плечи.

Нам обоим было уже слишком поздно отступать. Желание, подобно лесному пожару, сметало на своем пути любые доводы рассудка. Весь мир вокруг просто перестал существовать — остались только мы, сплетенные в темноте.

Постепенно острая боль начала отступать, сменяясь тягучим, нарастающим наслаждением. Новая волна окатила меня с головой. Мои стоны снова стали созвучны его движениям, я блуждала ладонями по его напряженной спине, оставляя невидимые следы на коже.

Я выгибалась ему навстречу, теряя контроль. Финал был близко, он ощущался как электрический разряд в воздухе перед грозой.

И вдруг внутри меня что-то взорвалось. Наслаждение вспыхнуло ослепительной искрой, выжигая всё остальное. Громкий, отчаянный стон сорвался с моих губ, сливаясь с его глубоким, хриплым выдохом.

Он крепко сжимал мою талию, удерживая нас обоих в этом моменте, пока последняя дрожь не покинула наши тела.

Только сейчас, в наступившей ватной тишине, до меня начал доходить смысл случившегося. Осознание того, что произошло и как изменилась моя жизнь за эти несколько минут, навалилось тяжелым грузом. Но сил на рефлексию не осталось. Опустошенная и обессиленная, я провалилась в глубокий сон, едва коснувшись подушки.

Утро ворвалось в комнату вместе с тупой, пульсирующей болью в висках. Я приоткрыла глаза и приподнялась на локтях, кожей ощущая прохладу воздуха — простыни больше не скрывали мою наготу.

Взгляд заметался по комнате. В квартире царил безупречный, почти стерильный порядок, хотя память услужливо подсовывала обрывки вчерашнего хаоса: летящую на пол одежду, сбитые подушки, безумие тел. Но сейчас всё стояло на своих местах. Всё, кроме моей жизни.

Я замерла, когда мой взгляд упал на белую простыню. Алое пятно, яркое и беспощадное, жгло глаза. Оно было неоспоримым доказательством того, что мне не приснилось.

— Боже... что я натворила? — я прикрыла рот ладонью, подавляя судорожный вздох.

Картины вчерашнего вечера прокручивались в голове с безжалостной четкостью. Как мы до этого дошли? Что за демон управлял мною в те минуты? От него же самого не осталось и следа. Постель рядом со мной была пуста и уже остыла. Он ушел, оставив меня наедине с этой оглушающей тишиной.

Я одевалась медленно, словно в тумане, едва узнавая собственное тело. Каждое движение отдавалось тяжестью. Первым делом я сорвала белье с кровати и закинула в стиральную машину — я хотела смыть, уничтожить любые следы этой ночи. Пока барабан машины глухо вращался, я лихорадочно убирала квартиру, пытаясь вместе с пылью вымести из головы навязчивые вопросы.

Что теперь делать? Как смотреть ему в глаза после того, что произошло?
Ответ пришел сам собой, резкий и окончательный: я не буду смотреть. Я просто исчезну. Вернусь в родной город, запрусь в четырех стенах и постараюсь забыть это как страшный, прекрасный сон. Вчерашний вечер был грандиозной, непростительной ошибкой.

Но прежде чем бежать, я должна была закрыть старый долг. Голос матери из далеких воспоминаний зазвучал в моей голове. Она рассказывала о женщине, которая когда-то превратила её жизнь в ад. Я была почти уверена: маму подставили. И я не могла уехать, не найдя ту, чья ненависть разрушила мою семью.

Дрожащими пальцами я набрала номер Рафаэля.

— Помоги мне найти её, — выдохнула я в трубку, едва он ответил.

Информации было ничтожно мало. Имя — Виола. Прошлое — работа в компании Ксандра. Ненависть — длиною в жизнь.
Я жаждала правды. В этот момент мне казалось, что только истина сможет очистить меня от того смятения, что я чувствовала сейчас. Я была готова заплатить за неё любую цену, даже если этой ценой станет остаток моей израненной души.