Часть 23.
Внутри главного здания фермы пахло сыростью, помётом и чем-то приторно-сладким — запахом разложения. Шаги гулко отдавались от пустых бетонных стен. В центре огромного зала, среди ржавых клеток, стоял человек. На нем был длинный серый плащ, а лицо, иссеченное мелкими морщинами, казалось маской.
Это был не старик, но и не молодой человек. В его глазах светилось то самое безумие, которое невозможно спрятать за спокойным голосом.
— Пришли всё-таки...
Скворцов слегка склонил голову набок, издав тот самый птичий свист.
— Григорьев был тупым инструментом. Мясником без фантазии. Все они — и те, кого вы закрыли, и те, кто еще бегает — лишь декорации. Я — режиссер. Последнее звено этой цепи.
Козырев и Боков держали его на мушке, но Скворцов даже не вздрогнул. Его взгляд переместился на Женю, задержавшись на свитере.
— А ты, следователь, зря её привез
Скворцов гадко ухмыльнулся, обнажая неровные зубы.
— Я ведь за ней долго наблюдал. У Соколовой кожа тонкая, прозрачная почти... Я всё представлял, как буду срезать её медленно, слой за слоем. Сначала эти рыжие волосы... Я бы привязал её к голубятне, чтобы птицы клевали её глаза, пока она еще дышит. Я бы слушал её крики, пока они не превратились бы в тот самый свист, который ты так ненавидишь. Я бы...
Он не успел договорить.
Мир для Жени Бокова сузился до этой ухмыляющейся рожи. В голове что-то лопнуло с оглушительным звоном. Забыв про устав, про пистолет в руке, про то, что он офицер милиции, Боков рванул с места.
— Ах ты, мразь... Выдохнул он, вкладывая всю свою ненависть в первый удар.
Кулак Бокова с хрустом врезался в челюсть Скворцова. Злодей отлетел к клеткам, но Женя не дал ему упасть. Он схватил его за грудки и начал наносить удары один за другим — методично, тяжело, страшно. Глухие звуки ударов о плоть заполнили помещение.
Скворцов не защищался. Его голова моталась из стороны в сторону, кровь заливала плащ, выбитые зубы летели на бетонный пол, но — и это было самым жутким — его лицо продолжало искажаться в кровавой, безумной улыбке. Он упивался этой яростью.
— Женя! Стой! Ты его убьешь!
Закричала Надежда Райкина, бросаясь вперед, чтобы оттащить Бокова.
Закон для неё был превыше всего, а Боков сейчас превращался в палача. Но не успела она сделать и двух шагов, как крепкая рука Валерия Козырева мертвой хваткой вцепилась в её плечо.
— Назад, Надя
Глухо, почти шепотом произнес Козырев.
— Валера, ты с ума сошел?!
Она попыталась вырваться.
— Он же его забьет до смерти! Это превышение! Мы его не допросим!
Козырев не ответил, лишь сильнее сжал её руку, не отводя взгляда от Бокова. Валера видел спину Жени, видел, как ходят под свитером его лопатки. Он знал: это не просто задержание. Это был единственный способ для Бокова выжечь тот страх, который он испытал ночью за Юлю. Это был долг мужчины перед женщиной, которую он поклялся защищать.
— Пусть бьет
Отрезал Козырев.
— Это личное. За Соколову. За всё, что эта гнида наговорила. Если не даст ему сейчас в рожу Женя сам себя съест. А по протоколу... запишем, что оказал яростное сопротивление при задержании.
Боков в это время повалил Скворцова на пол. Он сел на него сверху, продолжая вбивать кулаки в то, что когда-то было лицом.
— За рыжие волосы...
Удар.
— За птичек...
Удар.
— За каждую её слезинку, сука!
Боков замахнулся для последнего, решающего удара.
Скворцов, задыхаясь собственной кровью, прохрипел:
— Она... всё равно... будет... моей... в твоих... кошмарах...
Женя замер на секунду, его рука дрожала. Он посмотрел на это окровавленное месиво под собой, потом на свои сбитые в кровь костяшки. Тяжело дыша, он поднялся. Взгляд его был пустым.
— В Москву...
Прохрипел Боков, вытирая руки о подол плаща Скворцова.
— Завтра же уезжаем. В гробу я видел ваш Курортный с его соловьями.
Козырев наконец отпустил Райкину. Надя, бледная как полотно, подошла к лежащему телу и проверила пульс.
— Жив
Коротко бросила она.
— Но говорить начнет не скоро
Боков молча пошел к выходу. Он вышел на свежий воздух, где у машины стояла Юля. Увидев его окровавленные руки и дикий взгляд, она вскрикнула и бросилась к нему.
— Женя! Ты ранен?!
Он остановился, посмотрел на неё, и вдруг вся его ярость испарилась, сменившись безграничной усталостью. Он просто прислонился лбом к её лбу, игнорируя запах крови и пороха.
— Всё, Юлька. Отпелись птички. Собирай манатки, едем в Москву. Там хоть голуби обычные, не кусаются
Юля обняла его, прижимаясь к колючему свитеру, и впервые за долгое время Боков почувствовал, что он действительно дома. Даже если этот дом — на временном диване в другом городе.