Часть 26.
Спустя четыре часа Волга резво катила по шоссе в сторону аэропорта. Утренний туман еще цеплялся за придорожные кусты, но солнце уже начинало припекать. Боков сидел за рулем, щурясь от яркого света. Он чувствовал приятную ломоту в теле и ту самую легкость, которая бывает, когда всё самое страшное осталось позади.
Юля, сидевшая рядом, не умолкала. Она строила планы, и в её голосе было столько жизни, что Боков невольно ловил себя на глупой, совершенно не подходящей его суровому имиджу улыбке.
— Женя, а первым делом на Красную площадь пойдем!
Юля загибала пальцы.
— Хочу сфотографироваться у Спасской башни. А потом в зоопарк! Я там с детства не была, говорят, там слона нового привезли... Ты любишь слонов?
— Дык... слоны — они шо
Хмыкнул Боков, поглядывая на неё.
— Большие, серые. Не то шо наши Курортские скворцы. Если хочешь слона — будет тебе слон. Хоть бегемот в придачу. Ты только, Соколова, не забудь, шо я там работать буду, а не только по зоопаркам тебя выгуливать.
Он смотрел на то, как рыжие пряди её волос подсвечиваются солнцем, и понимал: вот она, его персональная Москва. Его тихая гавань, ради которой он готов был терпеть и очереди в магазинах, и шумные проспекты.
В аэропорту они оставили машину на служебной парковке, как и договаривались с Козыревым. Перелет прошел как в тумане — Боков, стоило им сесть в кресла, мгновенно провалился в глубокий сон без сновидений, положив голову на плечо Юли.
Москва встретила их низким серым небом и суетой. На выходе из терминала их уже поджидал молодой лейтенант из отдела Бокова — подтянутый, в выглаженной форме. Увидев Женю, парень вытянулся в струнку и лихо приложил руку к козырьку.
— Товарищ капитан! Разрешите поприветствовать с возвращением! Товарищ Козырев передал, что вы прибываете...
— Шо ты, шо ты...
Боков поморщился, подходя к парню и по-свойски хлопая его по плечу, отчего тот чуть не присел.
— Убери руку, лейтенант. Оставь эти жесты для генералов на параде. Мы тут свои люди. Знакомься, это Юля...
Женя запнулся на секунду, а потом твердо добавил
— Юлия Соколова. Прошу любить и жаловать. Кто обидит — лично в асфальт закатаю.
Лейтенант понимающе закивал, подхватывая чемоданы и провожая их к служебной машине.
Когда они выехали на Ленинградский проспект, Боков вдруг заерзал на сиденье. Напускная уверенность куда-то испарилась, уступив место неловкости. Он начал тереть шею, глядя в окно на мелькающие сталинки.
— Юля, ты это...
Начал он, не глядя на неё.
— Квартира у меня, конечно, не хоромы. Обычная двушка. Я там, честно сказать, полгода толком не прибирался. Ну, знаешь, как оно у нас — пришел, упал, уснул. Там, может, и обои кое-где отошли, и в холодильнике только мышь повесившаяся... Ты не пугайся только.
Он покосился на неё, ожидая реакции. Ему, человеку, который не боялся идти на нож в темном переулке, было чертовски неловко за свою холостяцкую берлогу.
— Там диван старый, пружина одна торчит, я её газетой прикрываю, Продолжал он бормотать.
— И кран на кухне... он это, поет по ночам. Как орган в соборе, только хуже. Ты если шо — говори сразу, я всё исправлю. Слышишь? Я ж не знал, шо я тебя туда привезу. Думал, так и буду там вековать с пепельницей наперевес
Юля тихо рассмеялась и, переплетя свои пальцы с его, крепко сжала его руку.
— Женя, успокойся. Мне всё равно, какие там обои. Главное, что там есть ты. А кран... кран мы починим. И мышь из холодильника выселим.
Боков посмотрел на их соединенные руки, потом на Юлю, и выдохнул.
— Ну, раз так... тогда ладно. Но за диван я всё равно извиняюсь. Завтра же новый купим. Шоб мягкий был, как облако. Заслужила ты, Соколова. Всё, приехали
Машина затормозила у типичного московского дворика, засаженного старыми липами. Боков вышел, вдохнул полной грудью московский воздух, замешанный на бензине и пыли, и понял: он дома. И на этот раз он здесь не один.