Часть 27.
Боков провернул ключ в замке с характерным двойным щелчком. Дверь открылась, выдохнув в подъезд запах старой бумаги, табака и застоявшегося воздуха пустой квартиры. Женя замер на пороге, пропуская Юлю вперед, но та лишь высунулась из-за его широкого плеча, с любопытством оглядывая свое новое место жительства.
Прихожая была типично холостяцкой: на вешалке одиноко висел старый плащ, на тумбочке — гора квитанций и ключи от служебного кабинета. Пыль на полках лежала ровным слоем, но Юля, вопреки опасениям Бокова, не поморщилась. Она увидела здесь не беспорядок, а пространство, которое только и ждало, чтобы в него вдохнули жизнь.
— Ну, шо стоишь как неродная?
Сказал Женя, внимательно следя за её лицом.
— Проходи, располагайся. Я ж предупреждал — не хоромы.
Юля мягко улыбнулась и, поставив сумки на потертый линолеум, обернулась к нему. В её глазах была такая бездонная нежность, что у Бокова в груди что-то окончательно оттаяло. Он выдохнул так тяжело, будто сбросил с плеч мешок с цементом, и, шагнув к ней, сгреб в охапку. Он впечатал её в своё плечо, зарываясь носом в рыжие волосы, которые всё еще пахли ветром и немного — порохом.
— Дома
Прошептала Юля, обнимая его в ответ.
— Мы дома, Женя
— Дома...
Эхом отозвался он.
— Щас, подожди, я тебе главное покажу. Главную достопримечательность этой берлоги.
Он подхватил её на руки, как пушинку. Юля охнула, вцепившись в его плечи, а Боков, довольно хмыкая, понес её в комнату. Зал встретил их сумерками и громоздким старым диваном, накрытым выцветшим пледом. Женя с торжественным видом опустил её на подушки, но едва Юля коснулась поверхности, как из глубины дивана раздался резкий, металлический «дзынь», и девушка вскрикнула, зашипев от неожиданности.
— Шо?!
Боков тут же подорвался, испуганно заглядывая ей в лицо.
— Сильно бросил? Ударилась? Юль, прости, я ж... я ж не со зла, я ж от чувств!
Юля сначала замерла, а потом вдруг заливисто, до слез, рассмеялась. Она откинулась назад, указывая рукой куда-то себе под поясницу.
— Женя!
Выдавила она сквозь смех.
— Пружина! Та самая, прославленная! Она меня прямо в бок ткнула, как штык-нож на посту!
Боков на секунду опешил, а потом сам расхохотался — громко, басовито, заполняя этим смехом всю квартиру.
— Ну, зараза!
Он хлопнул ладонью по дивану, отчего тот отозвался еще одним жалобным звоном.
— Я ж говорил! Она у меня тут вместо дежурного — чужих не пускает. Ну ниче, Юля, завтра мы её... это... кастрируем. Купим такой диван, шоб ты в нем как в сметане тонула
Он присел рядом, притягивая её к себе. В комнате постепенно становилось темно, за окном шумела Москва, гудели машины на проспекте, где-то вдалеке кричали трамваи.
— Знаешь..
Вдруг тихо сказал Женя, перебирая её пальцы.
— Я когда уезжал в Курортный, думал — ну, еще одна командировка. Отработаю, приеду, закроюсь тут, буду в стену смотреть. А теперь смотрю на этот диван, на сумки твои... и мне первый раз за десять лет не хочется никуда бежать
Он потянулся к тумбочке и достал оттуда небольшую, завернутую в газету коробочку, которую, видимо, спрятал еще до отъезда или успел положить лейтенант по его просьбе.
— Это тебе. Шоб знала, шо я серьезно. Не про пружину, а вообще
Внутри была простая серебряная цепочка с маленьким кулоном в виде ключика.
— От квартиры? Улыбнулась Юля, тронутая до глубины души.
— От всего, Юль
Боков серьезно посмотрел ей в глаза.
— От квартиры, от головы моей дурной, от сердца... Забирай, пользуйся. Только не теряй, ладно? А то я ж дубликат долго делать буду
Юля притянулась к нему, целуя в небритую щеку. В этой пыльной московской квартире, под аккомпанемент поющего крана и вредной пружины, они наконец-то нашли то, что искали среди крови и боли степей — тишину. Свою собственную, честную тишину