Часть 16.
Вечер окутал приморский город плотным сиреневым туманом. В окнах домов загорались огни, обещая тепло и покой тем, кто не искал в темноте монстров.
В уютной квартире Райкиной пахло жасминовым чаем и старым деревом. Козырев сидел в кресле, сняв пиджак и расстегнув верхнюю пуговицу рубашки. Он выглядел непривычно домашним. Надя, прислонившись к дверному косяку, наблюдала, как он задумчиво вертит в руках чашку.
— Знаешь, Надя..
Тихо сказал он, поднимая на неё взгляд. — В Москве всё по-другому. Там все бегут, все играют роли. А здесь... здесь я будто снова начал дышать.
Надя подошла ближе и присела на подлокотник его кресла. Её рука коснулась его плеча — сначала робко, а потом увереннее.
— У нас тут тоже не сахар. Видишь, какие дела воротим.
— Дела — это шелуха
Козырев накрыл её ладонь своей. Его рука была тёплой и сильной.
— Главное — люди. Ты в Курортном росла таким человеком. Сильным. Красивым.
Он мягко притянул её к себе. Надя не сопротивлялась. Весь груз ответственности, страх за Юлю, злость на Злобина — всё это на миг отступило. Когда он поцеловал её, это не было похоже на служебный роман или мимолётную страсть. Это было возвращение домой после долгой войны.
— Останься
Прошептала она ему в губы.
— Я никуда и не собирался
Улыбнулся Козырев, прижимая её к себе так крепко, будто боялся, что город снова заберёт её у него.
В квартире Бокова обстановка была иной. На столе — разобранный пистолет, пачки документов и неизменная пепельница. Женя сидел на подоконнике, глядя на спящий двор. Юля стояла у плиты, пытаясь сварить кофе в старой турке.
— Соколова, брось ты это
Сказал Боков.
— Турка дырявая, только плиту извозюкаешь.
— Я справлюсь
Упрямо ответила Юля.
Боков спрыгнул с подоконника и подошёл к ней. Он встал сзади, так близко, что она почувствовала жар от его тела и запах табака. Он протянул руку и выключил конфорку.
— Слышь... Ты это...
Он замялся, подбирая слова.
— Козырев правду заметил. Я ведь когда в Москву уехал после Фишера... я думал, шо всё. Шо во мне выгорело всё нахуй. Одни головешки остались.
Юля повернулась к нему. В темноте кухни его глаза блестели странным, лихорадочным светом.
— Ты поэтому такой... колючий?
— Я поэтому живой, Соколова
Боков горько усмехнулся.
— Колючки — они шобы внутрь никто не лез. Там внутри... там трупы тех пацанов. И Фишер со своей улыбочкой. Я когда на тебя смотрю... мне иногда кажется, шо я снова могу... ну, знаешь. Просто дышать, без хрипа.
Он поднял руку, его пальцы почти коснулись её рыжего локона, но в последний момент он сжал кулак и отвёл руку в сторону. Страх обжечься, снова привязаться к кому-то, кого могут отнять, ударил по нему сильнее, чем любая пуля.
— Ладно
Он резко сменил тон, снова становясь грубым и колючим.
— Сопли развели. Шуруй спать. Завтра штурм, нам головы свежие нужны.
— Жень...
Юля сделала шаг к нему.
— Ты не один. Теперь — точно не один.
Боков замер, его желваки заходили ходуном. Он хотел что-то сказать — что-то важное, признаться в том, как сильно он боится за неё, как эта рыжая голова стала для него дороже всех раскрытых дел. Но он лишь тяжело выдохнул дым и кивнул на дверь комнаты.
— Спи, Соколова. Это приказ.
Юля ушла, а Боков ещё долго стоял на кухне, глядя на свои дрожащие пальцы. Он открылся лишь на дюйм, но для него это было равносильно прыжку в бездну. Там, в темноте, он знал: завтра будет финал. И он сделает всё, чтобы Юля осталась в живых, даже если для этого ему придётся сгореть дотла самому.