Часть 13.
После адреналинового взрыва в больнице отдел накрыла тяжелая, липкая тишина. Это было то самое затишье, когда звон упавшей скрепки кажется выстрелом. Злобина оставили в палате под усиленной охраной — врачи пытались понять, какой именно коктейль ввели ему, пока тот находился в состоянии глубокого шока.
Юля сидела в лаборатории, склонившись над микроскопом. Перед ней на предметном стекле лежала та самая ампула с её фамилией. Она методично, миллиметр за миллиметром, обрабатывала стеклянную поверхность дактилоскопическим порошком. Её руки, которые еще час назад дрожали в пятой палате, теперь работали с хирургической точностью.
В кабинете по соседству Боков, не снимая куртки, зарылся в гору бумаг. Пепельница снова была полна, а воздух в комнате можно было резать ножом.
Дверь распахнулась, и вошла Райкина. Она выглядела измотанной: прическа растрепалась, под глазами залегли темные тени.
— Козырев звонил
Сказала Надя, присаживаясь на край стола Бокова.
— Он уже в пути. Будет здесь к вечеру. Требует полный отчет и голову виновного на блюде. Из Москвы давят, Женя. Говорят, если мы упустили его в больнице, значит, мы не справляемся.
Боков даже не поднял головы, продолжая что-то яростно черркать в протоколе.
— Пускай едет, ж. Козырев любит отчеты, а я люблю, когда мне не мешают работать. Скажи ему, шо у нас глухарь ожил и начал кусаться. И шо Злобин теперь — овощ в погонах.
Надя вздохнула, посмотрев в сторону лаборатории, где за стеклом виднелся силуэт Юли.
— Она как?
— Работает
Боков наконец отложил ручку и поднял взгляд на Надю.
— Иди, Надь. Уладь там всё с верхами. Нам сейчас только комиссий из министерства не хватало вместе с Козыревым, шо они его прислать не могут и отвалить?
Когда Райкина вышла, Боков посидел минуту в тишине, а потом встал и направился в лабораторию. Он остановился в дверях, наблюдая, как Юля аккуратно переносит отпечаток на липкую ленту. В свете бестеневой лампы её рыжие волосы казались еще ярче — как раскаленная медь.
— Шо там, Соколова? Негромко спросил он.
— Есть зацепки?
Юля выпрямилась, потирая затекшую шею.
— Отпечатки фрагментарные. Он работал в перчатках, но, похоже, на одной был дефект. Есть частичный оттиск большого пальца. Слишком четкий для случайного... Будто он специально прижал его к стеклу, когда писал моё имя.
Боков подошел ближе, заглядывая в окуляр микроскопа.
— Специально, ж... Играет, гнида.
Он помолчал, разглядывая профиль девушки. Юля выглядела бледной, но в её взгляде не было страха — только холодная, аналитическая злость.
— Слышь, Соколова... Боков кашлянул, потирая переносицу.
— Ты это... в палате. Не растерялась. Другая бы в обморок рухнула или визжать начала.
Юля удивленно подняла на него глаза.
— Молодец
Боков отвел взгляд, чувствуя себя непривычно неловко.
— Не зря я тебя в Москву звал. У тебя нервы — как струны у рояля, хрен порвешь. Только не зарывайся. Он этого и ждет — шо ты почувствуешь себя охотником. А ты всё еще дичь, поняла, нет?
— Поняла
Юля едва заметно улыбнулась.
— Спасибо
— Не за шо пока
— Боков снова стал резким.
— Иди кофе попей, а то лицо уже под цвет халата стало. Я сейчас Злобина в больнице навещу, проверю, не пришел ли в себя. А ты сиди здесь. И шобы из отдела — ни ногой.
Он развернулся и вышел, тяжело топая сапогами по коридору. Юля смотрела ему вслед, чувствуя, как внутри разливается странное тепло. Этот грубый, вечно курящий и матерящийся человек стал для неё единственным якорем в этом безумии.
Она снова повернулась к ампуле. Под микроскопом, рядом с отпечатком, она заметила то, что пропустила раньше. Крошечная, почти невидимая ворсинка. Не человеческая. Синяя. Синтетическая.
Юля осторожно подцепила её пинцетом.
— Синий ворс... Прошептала она.
— Как от дешевой игрушки. Или... от театрального костюма.
В это время в больничной палате Злобин открыл глаза. Он смотрел в потолок, и его зрачки были расширены до предела. Он медленно поднял руку — ту самую, забинтованную, — и поднес её к лицу.
— Юля...
Прохрипел он, и на его лице появилась странная, совершенно не похожая на него, блуждающая улыбка.
— Он сказал... ты будешь следующей. Но я... я не дам. Я сделаю тебя... синей.
Злобин сел на кровати, и бинты на его руке начали разматываться, обнажая не рану, а свежую, нарисованную синим маркером татуировку — глаз, смотрящий прямо из плоти.