Диагноз:Психованный

Пока я делаю куплеты (я-я)
Она тратит монеты (я-я)
Наверное, это любовь
Возвращение в Париж было возвращением в клетку. Красивую, прозрачную, но клетку. Каждый шаг, каждое прикосновение Дезире, каждый взгляд Катрин я теперь пропускала через призму одного вопроса: а он увидит?

Он увидел. Конечно, увидел.

На первой же тренировке в Пуасси, когда я делала упражнение на скоростную выносливость на беговой дорожке, мой телефон на тумбочке завибрировал. Не сообщение. Оповещение из приложения фитнес-браслета. Не моего. Того, его подарка. На экране всплыло: «Критическое превышение пульса. 178 bpm. Рекомендуется снизить нагрузку. Источник: удаленный мониторинг.»

Я чуть не упала с тренажера. Он следил. В реальном времени. Он сидел где-то в Мадриде или летел куда-то и смотрел, как бьется мое сердце. Гнев был таким острым и сладким, что перехватило дыхание. Я не снизила темп. Наоборот, я ускорилась, глядя на цифры пульса, взлетающие до 185. Пусть смотрит. Пусть видит, как его «образец» испытывает на прочность саму себя.

Вечером пришло первое сообщение. Обычный текст, но каждое слово будто было заряжено статикой.
«Любопытные данные. Твой пульс достигает пика не во время спринтов. А во время упражнений на баланс. Когда ты сосредоточена. Когда боишься упасть. Страх выглядеть слабой — твой главный драйвер. Интересно.»

Я ответила, не думая, на волне адреналина и ярости:
«А твой главный драйвер — необходимость контролировать то, что тебе не принадлежит. Скучная статистика, Джуд.»

Его ответ прилетел мгновенно:
«Контроль — это скучно. Наблюдение за тем, как объект пытается выйти из-под контроля — вот что интересно. Ты отлично справляешься. Продолжай.»

Это был пинг-понг. Каждый день — новое сообщение. Он комментировал мои тренировки, выложенные в сторис (я теперь выкладывала их нарочито много, провокационно). Иногда сухо: «Угол сгибания улучшился на 2%. Адекватно.» Иногда едко: «Новое платье в раздевалке? Цвет не сочетается с цветом усталости под глазами.»

А однажды, после особенно тяжелой силовой, когда я, промокшая и опустошенная, сидела на полу зала, пришло не сообщение. Пришел пакет. Курьер. Внутри — крошечный, размером с наперсток, серебряный свисток. И записка: «Чтобы подавать сигналы. Когда заходишь слишком далеко. Или когда хочешь, чтобы я остановился. J.»

Это было уже не наблюдение. Это была игра на грани. Он предлагал мне инструмент контроля над ним. Зная, что я им не воспользуюсь. Зная, что я восприму это как вызов.

И я надела свисток на тонкую серебряную цепочку и надела под футболку. Холодный металл жег кожу над грудиной. Напоминание.

Следующая провокация была с моей стороны. Вместе с Дезире мы пошли на премьеру какого-то парижского арт-хаусного кино. Я надела платье. И сделала селфи в зеркале, где было видно и мое отражение, и Дезире на заднем плане.Выложила в инстаграм с подписью:

Noel-«Вечер вне графиков и пульса. Только искусство и... настоящее.»

Через двадцать минут пришло сообщение. Голосовое. Первое за все время. Я включила его, затаив дыхание. Не было ни музыки, ни фонового шума. Только его голос, низкий, немного хриплый, будто он только что проснулся или, наоборот, не спал очень долго:
«Настоящее? Настоящее — это когда ты на трибуне в Мадриде сжимала кулаки так, что ногти впивались в ладони. Это когда после того гола ты не улыбалась, а смотрела на свои ноги, как будто предавала их. Всё остальное — декорации. И твое платье, каким бы красивым оно ни было, — всего лишь еще один слой грима. Для чужой публики. Я же предпочитаю видеть материал без покраски. Спокойного вечера, Ноэль.»

Голос затих. Я переслушала его пять раз. В нем не было злости. Была усталость. И та самая, невыносимая пронзительность. Он видел сквозь. Всегда.

Я не ответила. Но в ту ночь я сняла платье и перед зеркалом долго разглядывала шрам на колене, следы от тейпов, синяки. «Материал без покраски». Он был прав. И это бесило больше всего.

Кульминация наступила на закрытой тренировке. Была поставлена задача: игра в одно касание в ограниченном квадрате. Жюльен усложнил — добавил мужчин из молодежной команды ПСЖ. Игра стала быстрее, жестче. И в самый разгар, когда мяч, отскочив от кого-то, прилетел ко мне на неудобной высоте, я, не раздумывая, в прыжке обработала его грудью и, не дав упасть, тут же отпасовала. Чисто, технично, сильно. Но приземлилась я на ту самую ногу, и в колене что-то щелкнуло — не больно, но громко.

Жюльен тут же остановил игру. Я, пытаясь скрыть панику, отмахнулась: «Всё в порядке, просто непривычно». Но когда я снова попыталась бежать, стало ясно — что-то не так. Не критично, но щелчок и легкая, но назойливая неустойчивость остались.

Вечером я сидела одна в бассейне центра, пытаясь разгрузить сустав в воде. Было поздно, все разошлись. Только монотонный гул фильтров и синяя подсветка воды. И тут я увидела отражение на мокром кафеле у бортика. Он стоял у входа в зал. В темном худи, руки в карманах. Как призрак.

Сердце упало и тут же взлетело до горла. Я не обернулась.
– Как ты прошел? – спросила я, глядя на его размытое отражение.
– У меня есть свои способы, – его голос отразился от кафеля, наложившись эхом. – Данные показали аномалию. Снижение стабильности на 15% после 18:47. Что случилось?

Он приехал. Из Мадрида. Из-за одного щелчка в данных.
– Ничего. Мелочь.
– В нашем деле мелочей не бывает. – Его шаги отдались по мокрому полу. Он подошел к самому краю бассейна и сел на корточки, глядя на меня сверху. Его лицо было серьезным, без тени насмешки. – Покажи.
– Нет.
– Ноэль. – В его голосе прозвучала не просьба, а приказ. Тот самый, от которого вздымается шерсть на загривке.
– Ты не мой врач.
– Я лучше врача. Я знаю, на что ты способна. И знаю, где твоя грань. Покажи.

Что-то во мне сломалось. Не защита. Упрямство. Я медленно, под его пристальным взглядом, вышла из воды. Стояла перед ним в мокром спортивном купальнике, вода стекала по ногам, подчеркивая каждый мускул и шрам. Я подняла больную ногу, поставила ее на бортик рядом с ним, обхватила колено руками. – Вот. Щелкает здесь. При полном разгибании.

Он не тронулся с места. Его глаза, холодные и аналитические, изучали колено так пристально, будто видели сквозь кожу и мышцы.
– Можешь повторить движение? То, при котором щелкнуло?
Я сделала медленное, контролируемое сгибание-разгибание. Щелчок повторился. Тихий, но отчетливый.
Он кивнул, будто поставил галочку.
– Сухожилие трется о кость. Отек после нагрузки. Не критично. Но сигнал. – Он поднял на меня взгляд. – Ты превысила лимит. На тренировке. Пытаясь доказать что-то. Им? Мне? Себе?
– Всем сразу, – хрипло выдохнула я.
– Глупо. – Он встал. – Но предсказуемо. Завтра – полный покой. Лед. Массаж. Никаких нагрузок. Я передам рекомендации Жюльену.
– Ты не имеешь права...
– Я имею право на сохранность уникального экземпляра, – перебил он. И вдруг его голос смягчился на полтона. – И мне... неинтересно наблюдать за ускоренной деградацией. Медленная – да. Управляемая. А это – брак.

Он повернулся, чтобы уйти. И тогда я сказала, не думая:
– Почему ты здесь? На самом деле?
Он остановился, не оборачиваясь.
– Потому что данные были тревожными. А я... я плохо справляюсь с тревогой. Предпочитаю действие. Даже если это действие – незаконное проникновение в закрытый центр конкурента.
И он ушел. Оставив меня мокрой, дрожащей от смеси холода, ярости и какого-то невыносимого, щемящего чувства. Он приехал. Из-за щелчка в данных. Из-за тревоги.

На шее, на цепочке, холодком прижался к коже тот самый свисток. Я сжала его в кулаке. Но не подула. Потому что это было бы признанием. Признанием того, что он зашел слишком далеко. А мне... мне начало нравиться, как далеко он может зайти. И как далеко я могу позволить ему зайти, прежде чем оттолкну. Или потяну за собой.

Игра изменилась. Теперь мы оба были внутри клетки. И наблюдатель, и объект. И граница между нами растворялась с каждым таким визитом, с каждым взглядом, видящим слишком много.

После того ночного визита в бассейн что-то внутри перевернулось. Страх сменился дерзким, почти безумным вызовом. Он хотел видеть данные? Колебания пульса, градусы сгибания, частоту щелчков в суставе? Хорошо. Но я решила показать ему другие данные. Те, что нельзя измерить датчиками. Те, что сводят с ума.

Моя стратегия в Инстаграме стала точечной, хирургической бомбардировкой. Я не просто выкладывала фото с Дезире. Я создавала картины, которые жгли сетчатку.

Было фото после спа-дня: я в белом пушистом халате, распущенные влажные волосы, капля воды на ключице. Дезире за кадром, только его рука с чашкой кофе на переднем плане. Подпись:

Noel1 «После тяжелого дня. И перед... тем, что будет.»

Намек, оставляющий простор для фантазии.
Было фото с тренировки по йоге: сложная поза, тело изогнуто, спортивный бра и шорты подчеркивали каждую линию. Рядом – новый физиотерапевт, ужжжасно красивый швед с руками скульптора, поправляющий мое положение. Его пальцы касались моей поясницы. Взгляд в камеру – томный, вызывающий. Хештег:

Noel-#гибкостьэтонепроценителейлени

Было фото на вечеринке у одного футболиста из «Манчестер Сити», приехавшего в Париж. Я в узком черном платье, которое обнимало каждую кривую. Между мной и итальянским защитником, известным ловеласом, – считанные сантиметры. Мы смотрели не в объектив, а друг на друга, и мой взгляд из-под опущенных ресниц говорил обо всем и ни о чем. Подпись:

Noel-«Международные отношения. Очень... напряженные.»

Я стала куратором собственной, тщательно продуманной мифологии. Мифологии о Ноэль, которая не просто возвращается, но и расцветает. Которая желанна, которая выбирает, которой наслаждаются. И Дезире был идеальным союзником в этом – его присутствие было естественным, теплым, не фальшивым. Другие мужчины на фото – красивым, острым фоном.

Реакция была, как я и рассчитывала, двойной. Фанаты и пресса сходили с ума, строя догадки. «Ноэль и Дуэ – тайная свадьба?», «Русская дива разбивает сердца звезд Serie A». А в личных сообщениях, на анонимных аккаунтах, в странных, внезапных лайках на старых постах – чувствовалось его присутствие. Его молчаливое, яростное наблюдение.

Однажды я выложила сторис, где смеялась, откинув голову, а губы были размазаны ярко-красной помадой, будто после поцелуя. Через десять минут пришло сообщение на номер, который я уже выучила наизусть:
«Красный тебе не идет. Слишком старательно. Как кровь на снегу. Искусственно.»

Я рассмеялась. Он не выдержал. Не выдержал банальности, театральности этого образа. Он, видевший мою настоящую боль, презирал этот глянец. И в этом была моя маленькая победа. Я заставила его говорить. Не о данных, а о помаде.

Я ответила:
«А какой цвет подходит? Цвет синяков? Цвет усталости? Или, может быть, прозрачный?»

Он не ответил. Но на следующее утро в раздевалке центра Пуасси, в моем шкафчике, лежала маленькая картонная коробочка из дорогого бутика. Внутри – помада. Матовая, цвета выгоревшей розы, почти телесного, но с холодным, сероватым подтоном. Цвет, который был бы незаметен на лице, но подчеркивал бы его естественность. Бледный. Настоящий. К ней была приколота визитка стилиста с телефонам. И на обороте визитки – его почерк: «Этот. Если уж играешь в эту игру. Играй до конца. Не притворяйся кем-то другим. Будь опасной в своей собственной, бледной шкуре. J.»

Он не просто комментировал. Он направлял. Лепил. Даже в этом. Это было невыносимо и пьяняще.

Апофеозом стала съемка для одного модного спортивного бренда. Меня снимали в их новой коллекции – облегающие легинсы, кроссовки, и... полупрозрачные сетчатые топы, открывающие плоский живот и контур нижнего белья. Съемка проходила в промышленном лофте. Фотограф, темпераментный итальянец, то и дело поправлял меня, его руки касались бедер, талии, он просил «больше энергии, больше огня, покажи им, какая ты хищница!». Я отыгрывала. Смотрела в камеру с вызовом, изгибалась, позволяла рубашке съезжать с плеча.

И в перерыве, когда я сидела на диване, попивая воду, мой телефон завибрировал. Не сообщение. Видеозвонок. С неизвестного номера, но из испанского кода.

Сердце упало. Я приняла вызов, подняв телефон так, чтобы в кадр попало только мое лицо. На экране – он. Темный, небритый, в затемненной комнате. На заднем плане – экран с паузами футбольного матча.
– Покажи, – сказал он без предисловий. Его голос был хриплым.
– Что?
– Всё. Тот образ, который ты сейчас создаешь. Дай посмотреть на процесс.
– Ты с ума сошел. Здесь люди.
– Всегда есть люди. Покажи мне, или я найду трансляцию со съемочной камеры. Уверен, охрана объекта не так надежна.

Это был блеф. Должен был быть блефом. Но с ним нельзя было быть уверенной. Я, не отрывая от него взгляда, медленно перевела камеру на фронтальную и направила ее на себя. На весь торс, на этот полупрозрачный топ, на кожу, покрытую легким блеском от софитов.
– Доволен? – спросила я ледяным тоном.
Он не отвечал. Я видела на маленьком экране своего телефона, как его глаза, эти всевидящие, аналитические глаза, медленно скользят по изображению. Не с вожделением. С... изучением. Как будто он видел не тело, а новую, сложную диаграмму.
– Позу смени, – приказал он тихо. – Ты зажата. Левое плечо выше. Выглядит неестественно.
– Я не...
– Смени. – В его голосе прозвучала сталь.

И, к своему ужасу, я послушалась. Опустила левое плечо, выгнула спину. Итальянец-фотограф, заметив это, воскликнул: «Да! Вот так! Идеально!»
– Лучше, – констатировал Джуд. – Теперь смотри не в объектив. В сторону. В пол. Сделай вид, что ты одна. Что ты не знаешь, что на тебя смотрят.
Я повернула голову, опустила взгляд. Чувствуя себя одновременно куклой в его руках и актрисой, играющей свою лучшую роль – роль самой себя, но по его сценарию.
– Да, – прошептал он в трубку, и в его голосе впервые прозвучало что-то вроде... удовлетворения. Не сексуального. Творческого. – Вот это. Это не притворство. Это отстраненность. Та самая, что у тебя в глазах перед ударом. Вот это – настоящее. Остальное – мусор.

Он положил трубку. Связь прервалась. Я стояла, держа в дрожащих руках телефон, а вокруг меня продолжалась суета съемки. Он снова все перевернул. Он не ревновал к фотографу, к обстановке, к образу. Он ревновал к фальши. И в своем безумии заставил меня выдать ему кусочек настоящего. Даже здесь, на показухе.

Позже, когда готовые кадры появились в сети и собрали восторги, я получила его финальный вердикт. Всего одно слово, присланное глубокой ночью:

«Приемлемо.»

И я поняла, что проиграла этот раунд. Не потому, что он остался равнодушен. А потому, что он снова установил контроль. На этот раз – над моим образом, над моей сексуальностью, над самой подачей моего тела миру. Он стал режиссером моей собственной провокации. И самое страшное – часть мне это нравилось. Нравилась эта опасная близость, это взаимное проникновение в самые потаенные, самые уязвимые уголки. Он хотел видеть меня настоящей. И я, сама того не желая, начала показывать. Но на своих условиях. В игре, где правила уже невозможно было отделить от лжи, а правду – от самого изощренного притворства.

Она звонит мне, где ты (я-я)
Я жду тебя раздетой (я-я)
А значит пропаду в эту ночь
Я пропаду