19 часть
Я просто надеюсь тебя любит другой
Sensation
Теперь для неё я самый самый плохой
Invasion
Мне тоже больно, но я выбираю — долой
Тишина после его «приемлемо» длилась дольше, чем обычно. Не день, не два. Целую неделю. Моя жизнь вернулась в свое русло: тренировки, ЛФК, редкие вылазки с Дезире, которые я теперь воспринимала как обязательную часть спектакля — спектакля, главный зритель которого молчал. И эта тишина давила сильнее любых его сообщений. Он выжидал. Копил данные. Или просто устал от игры?
Ответ пришел с неожиданной стороны. От Леки. Он вызвал меня к себе в офис в штаб-квартире ПСЖ. Его лицо было непроницаемым.
– Появилось предложение. От «Реала». Точнее, от их академии. Они хотят организовать совместный тренировочный лагерь для перспективных игроков, включая женщин, на базе в Альпах. Нужен кто-то из опытных, кто прошел через тяжелую реабилитацию, для мотивационных бесед, демонстрации упражнений. Твоя кандидатура — на первом месте.
– Совместно? С мужской академией «Реала»? – у меня похолодело внутри.
– Да. Идея в интеграции, обмене опытом. Это пиар для них и для нас. Чистая благотворительность и имидж. – Лека посмотрел на меня пристально. – Но я не дурак. Я знаю про ваши... переписки с Беллингемом. И про его интерес. Это может быть ловушкой. Или возможностью. Решай сама. Три дня в горах. Ты и двое наших тренеров. С их стороны — группа молодежи и... он.
Он не стал называть имени. Не надо было.
– Зачем мне это? – спросила я, хотя ответ знала.
– Чтобы показать, кто ты есть на самом деле. Не в инстаграме. Не в его больных фантазиях. А на деле. Лидер. Профессионал. Чтобы он, наконец, увидел тебя не как проект, а как коллегу. Или... – Лека усмехнулся, – чтобы окончательно свести его с ума, когда он поймет, что не может до тебя дотянуться в профессиональном поле. Рискованно. Но может окупиться.
Я согласилась. Не из-за вызова. Из-за скуки. Его молчание стало невыносимым.
Альпийский лагерь был стерильным и футуристичным. Стекло, сталь, вид на заснеженные пики. И тишина, нарушаемая только скрипом снега под ботинками и отрывистыми командами тренеров. Здесь не было места моим платьям и провокациям. Только спортивная форма, пот и ледяной воздух.
Лагерь в Альпах оказался не испытанием на прочность, а самым изощренным видом пытки – пыткой нормальностью. Все было правильно, профессионально, предсказуемо. Я читала молодым игрокам лекции о важности ментальной устойчивости, демонстрировала упражнения, улыбалась. Внутри же копилось раздражение, похожее на ржавчину. Особенно когда он появился.
Джуд приехал, как и говорили, «по пути». Он был частью декорации: общался с тренерами, давал пару советов молодежи, держался в стороне. Его взгляд, однако, был тем же – сканирующим, оценивающим. Он наблюдал, как я вписываюсь в эту гладкую систему «возвращения к нормальной жизни». И, кажется, ему становилось скучно. Я это видела. И это бесило.
Последней каплей стал ужин. За общим столом один из молодых бразильских полузащитников, сияя, показывал фотографии новорожденной дочки. Все умилялись, задавали вопросы. Его жена, бывшая гимнастка, улыбалась с экрана – уставшая, счастливая, нормальная. В ее глазах не было этой вечной войны, которую я видела в своем отражении. Была жизнь. Простая, не связанная с тем, выдержит ли связка или нет.
Что-то во мне дрогнуло и надломилось. Я встала из-за стола под предлогом головной боли и вышла в пустой, застекленный переход между корпусами, выходивший в ночь. Дождь уже не лил, но небо было низким и тяжелым.
Я не слышала его шагов. Просто почувствовала присутствие.
– Бегство от коллектива? – раздался его голос. – Непохоже на образцового мотиватора.
Я не обернулась.
– Оставь меня в покое, Джуд.
– Почему? Данные показывают резкий рост кортизола в течение последних сорока минут. Что случилось? Фотографии ребенка вывели из равновесия? Напомнили о биологических часах?
Его тон, этот вечный, плоский, аналитический тон, сорвал во мне какой-то тумблер. Я резко обернулась.
– Заткнись! Заткнись со своими данными, своими анализами, своей вечной, блять, препарирующей холодностью!
Он отступил на полшага, брови взлетели вверх, но не от испуга, а от интереса. Наконец-то реакция.
– Вот и все? Эмоциональная вспышка из-за тривиального...
– ТРИВИАЛЬНОГО? – голос сорвался на крик, эхом отразившийся от стекол. – Ты видишь во мне только набор показателей! Сломанное колено, силу удара, пульс в состоянии стресса! Ты думаешь, это ВСЁ, что я есть?!
– В контексте футбола – да, – холодно парировал он. – Все остальное – шум.
– Я не твой контекст! – из меня вырывались слова, которые я годами держала под замком. – Мне надоело быть твоим «интересным экспериментом»! Я не хочу, чтобы ты смотрел на меня и видел только то, что сломано! Я хочу... – голос дрогнул, предательски, – я хочу когда-нибудь иметь то, что было у той девушки на фото! Простую жизнь! Ребенка! Чтобы кто-то звал меня мамой, а не «русской ракетой» или «калекой»! Чтобы было что-то после того, как этот футбол, эта карьера, ЭТО КОЛЕНО – кончатся! Ты понимаешь это? НЕТ! Потому что ты зациклен на одной-единственной точке во Вселенной – на себе и на своей игре! Ты достал! Ты достал своим вечным копанием в моих ранах, как будто кроме них во мне ничего нет!
Слезы, горячие и ядовитые, хлынули потоком. Я не пыталась их сдержать. Это были слезы не слабости, а ярости. Ярости от того, что он, самый проницательный из всех, видел так мало. И слезы от страха – страха, что он прав. Что кроме этого сломанного тела и ярости, во мне ничего и не осталось.
Он стоял, замерший. Его лицо, всегда такое оживленное насмешкой или концентрацией, стало пустым. Как будто его сверхточный процессор дал сбой, столкнувшись с неучтенной переменной. Он смотрел на мои слезы не как на данные, а как на что-то чужеродное, не поддающееся классификации.
– Ноэль... – он произнес мое имя неуверенно, будто впервые.
– Нет! – я вытерла лицо тыльной стороной ладони, но слезы не прекращались. – Только не это. Не твои пустые выводы. Дезире... он единственный, кто не смотрит на меня как на проект или на диагноз. Он видит МЕНЯ. Ту, которая может смеяться, которая боится темноты, которая мечтает о глупой, нормальной жизни с цветами на подоконнике и детским смехом в соседней комнате! А ты... ты видишь только схему. Игра закончена, Джуд. Ты проиграл. Потому что такую игру выиграть нельзя.
Я повернулась и почти побежала по длинному стеклянному коридору, хромая, спотыкаясь, не разбирая дороги. Он не последовал. Оглянувшись на повороте, я увидела, что он все еще стоит там, где я его оставила. Стоит и смотрит мне вслед. Не с триумфом. Не с разочарованием. С абсолютной, оглушающей потерей. Как будто его самый ценный прибор только что взорвался у него в руках, и он не понимает, почему.
Вернувшись в номер, я набрала номер Дезире. Он ответил на первом гудке.
– Он снова? – спросил он, и в его голосе не было вопроса, только усталая готовность.
– Я накричала на него, – прошептала я, сжимая телефон. – Я сказала... что хочу ребенка. Простую жизнь. Все, чего он никогда не поймет.
На том конце провода повисла тихая, теплая пауза.
– Ну, – сказал наконец Дезире, и я услышала в его голосе улыбку, – вот и прорвало. И слава богу. Он этого давно заслуживал. А насчет ребенка и цветов на подоконнике... это хорошая мечта. Но, чудачка, ты же знаешь – у тебя может быть и то, и другое. И футбол, и цветы. И даже этот псих, как тень на стене. Просто не всем дано это понять. Особенно тем, кто сам так сильно сломан, что видит только трещины в других.
Я просидела у телефона еще час, слушая его тихий, успокаивающий голос. А за дверью, в холодном альпийском воздухе, оставался он. Человек, который знал о моем колене все, но не понимал ровным счетом ничего. И впервые за все время я почувствовала не злость, а жалость. К нему. И к той части себя, которая так долго пыталась ему что-то доказать.
На следующее утро он уехал, не прощаясь. Но на столике в моем номере, под пустым стаканом, лежала не записка, не схема. Лежал гладкий, холодный речной камень. Идеально круглый, отполированный водой и временем. Никаких надписей. Просто камень. Бессмысленный, немой, цельный. Не данные. Просто предмет. Возможно, его молчаливое, неумелое признание того, что есть вещи, лежащие за пределами любых расчетов. Или просто еще один символ в нашей бесконечной, непонятной игре. Но на этот раз символ, который я могла просто взять в руку, почувствовать его вес и холод. И оставить лежать там, где он лежал.
Долой
Любовь
С тобой