20 часть
Меня не парит
Что они подумают о нас
Бля
Трудно было признавать в себе
Что я погас
Да
Возвращение из Альп было похоже на пересечение границы в другую страну. Тихая, но решительная. Первым делом Дезире, не спрашивая, конфисковал все. Фитнес-браслет. Нечитаемые записки. Даже тот круглый камень, который я в порыве сантиментов все-таки привезла. Все полетело в мусорный бак во дворе его дома, где я теперь фактически жила.
– С чистого листа, – сказал он, не вдаваясь в объяснения. – С чистого воздуха.
Мой мир сузился до размеров туннеля. Маршрут был железным: его дом – тренировочная база ПСЖ в Пуасси – обратно. Никаких светских выходов. Никаких «случайных» встреч. Инстаграм вел менеджер, выкладывая сухие, официальные фото с тренировок. Я была похожа на высокотехнологичного заключенного под домашним арестом, но тюрьму эту я выбрала сама. Здесь было безопасно. Здесь не было его всевидящего, аналитического взгляда.
Первые дни тишины были оглушительными. Я ловила себя на том, что инстинктивно жду вибрации телефона, едкого комментария под постом, знака. Ничего. Пространство, которое он занимал своей маниакальной энергией, оказалось вакуумом. И в этой тишине я начала слышать себя. Настоящую усталость. Страх перед будущим, который был больше не про колено, а про всю жизнь. И тихую, робкую надежду на ту самую «нормальность».
Дезире был не тюремщиком, а буфером. Он фильтровал звонки, письма, даже общение с некоторыми людьми из клуба. Он не говорил о Джуде. Он просто создавал условия, в котором тот не существовал.
Но Джуд, конечно, существовал. Его присутствие ощущалось в попытках прорвать оборону. Сначала пришло официальное письмо от юридического отдела «Реала» с запросом о «возможном нарушении контрактных обязательств по обмену данными». Лека отбрил их одной фразой. Потом в прессе начали всплывать странные «анонимные» аналитические статьи, разбирающие мой последний матч до мельчайших деталей, с пометками, которые знала только я и... он. Статьи были полны скрытой иронии и того самого, фирменного, холодного восхищения. Я не читала. Дезире показывал мне только заголовки, а потом удалял вкладку.
Самое отчаянное произошло на третьей неделе. Прямо во время командной тренировки на поле Пуасси приземлился частный дрон. Небольшой, бесшумный. Он завис прямо над центром поля, следуя за мной, когда я делала круговые упражнения. В нем не было камеры. Из его днища сыпался мелкий, блестящий конфетти. И на каждом клочке бумаги было одно слово, отпечатанное тем же шрифтом, что и его старые записки: «СКУЧНО».
Жюльен, не долго думая, сбил дрон ударом мяча с лета. Технический персонал собрал блестки. Никаких доказательств, чей он. Но мы все знали. Это была не попытка связи. Это был акт вандализма. Отчаяние того, кто лишен своего объекта наблюдения.
Именно после этого случая я поняла, что выигрываю. Его безумие, лишенное подпитки, выворачивалось наружу в таких жалких, инфантильных формах. Он не мог этого вынести – быть вычеркнутым из уравнения. Я же, напротив, в этой изоляции начала дышать полной грудью. Без его датчиков я училась слушать собственное тело. Без его комментариев – определять, что для меня хорошо, а что нет. Это была болезненная, медленная автономия. Но она была моей.
Однажды вечером, когда мы с Дезире смотрели какой-то глупый сериал, я сказала:
– Знаешь, что самое странное? Я начинаю забывать звук его голоса. Тон. Ту манеру растягивать слова.
Дезире обнял меня за плечи.
– Это не забывание. Это заживление.
Но одна тень от него все же осталась. И проявилась она неожиданно. В машине Дезире, которую водил только он, я как-то раз нащупала под пассажирским сиденьем холодный, плоский предмет. Это был старый, отключенный GPS-трекер. Следопыт. Вид у него был поношенный, будто он лежал там месяцы, если не годы. Возможно, его подбросили еще во времена наших первых встреч, а может, это была новая, более изощренная попытка. Дезире, увидев его, побледнел от ярости, но я остановила его.
– Не надо, – сказала я. – Выбрось. Без слов. Пусть это будет его последнее послание, которое так и не дошло. Мертвая буква.
Мы выбросили трекер в реку Сену с моста. Я смотрела, как он на мгновение блеснет в свете фонарей и исчезнет в темной воде. Не было ни триумфа, ни страха. Было равнодушие. Самое страшное для него чувство.
Мой мир оставался маленьким и безопасным: дом, база, дом. Но в этой малости начала прорастать та самая «нормальная жизнь». Я научилась печь несъедобное печенье. Смотрела с Дезире дурацкие реалити-шоу. Иногда, совсем одна, стояла у окна и просто смотрела на дождь, не думая ни о тактике, ни о боли, ни о том, наблюдает ли за мной кто-то, кроме меня самой.
Он, Джуд Беллингем, великий деструктор и наблюдатель, стал призраком. Шумом за стеной. Историей, которую я перестала пересказывать даже самой себе. Его эксперимент действительно завершился. Потому что объект исследования нашел в себе силу выйти из пробирки, захлопнуть крышку инкубатора и жить своей собственной, тихой, неинтересной для гения жизнью. А самое страшное наказание для того, кто жаждет зрелищ, – не ненависть, а скука. И мое существование теперь было для него самым скучным спектаклем на свете. Без вспышек, без данных, без него.
Что-то сбивает щас (Что-то сбивает щас)
Меня
Я не могу сказать
С болью
С болью тебя терять
Дива
Блять