Диагноз:Психованный

Нет, я не появляюсь внутри твоих компаний
Там все твои подруги (Ай) обсуждают наши тайны (Go-go)

Прошла неделя. Неделя ледяного молчания с его стороны и кипящей, но теперь направленной внутрь ярости – с моей. Я вычеркнула тот ночной срыв из памяти, как постыдную ошибку. Но вычеркнуть последствия было нельзя. Я поняла главное: с Джудом Беллингемом нельзя играть в его игру. Нужно заставить его играть в свою. Или, по крайне мере, создать иллюзию, что это так.

Я удвоила усилия на тренировках. Но теперь фокус сместился. Жюльен работал над моей выносливостью и силой удара с опорной ноги, а я сама, по ночам, изучала матчи. Не свои. Его. Игры Джуда Беллингема. Я смотрела не на голевые передачи, а на моменты до них. На его движение без мяча, на то, как он «читает» поле, на его фирменные провокации и вспышки гнева. Он был гением, но гением с уязвимостями. Он ненавидел проигрывать, терять контроль, когда ситуация выходила за рамки его сценария. Его ярость на поле была зеркалом моей – такой же всепоглощающей, но более... театральной. Рассчитанной.

Именно тогда пришло официальное уведомление. Благотворительный товарищеский матч между смешанными командами звезд европейского футбола. Идея в том, чтобы в каждой команде играли и мужчины, и женщины. Меня включили в заявку. И его – тоже. Более того, нас определили в разные команды.

Сердце упало, а потом забилось с бешеной силой. Это был шанс. Не на поле – там я физически не могла соперничать с ним. Шанс на другой арене. При всех. На нейтральной, но публичной территории.

Вечером перед матчем я зашла в его Instagram. Он выложил сторис: 

Jude_Bellinghem1«Ты идешь к женщине? Не забудь плетку».

Надпись поверх: «Завтра будет весело».
Прямой вызов. Примитивный, мужской. Он ожидал, что я буду пытаться что-то доказать на поле, буду злиться, сделаю ошибку.

Я улыбнулась в первый раз за много дней. Он ошибался.

На следующее утро, за час до выхода на разминку, я отправила ему единственное сообщение. Не фото. Текст.
«Боялся ли Архимед, что его круги сотрут? Или он знал, что истинная геометрия вечна? Удачи сегодня. Постарайся не отставать.»

Ответа не было. Но я знала – он прочитал.

Матч был камерным, но на трибунах сидели те, чье мнение имело вес. Атмосфера легкая, праздничная, но под ней чувствовалось профессиональное напряжение. Когда мы вышли на разминку, наши взгляды встретились через поле. Он был сосредоточен, но в его глазах читалось любопытство – что я задумала?

Первый тайм я играла просто. Корректно. Отдавала точные, нерискованные пасы мужчинам-партнерам, которые снисходительно кивали. Я была «девочкой», которая знает свое место. Джуд играл ярко, артистично, делал финты, пытался меня обыграть, когда мы оказывались рядом, – явно провоцируя. Я просто отдавала мяч и отходила. Видела, как его раздражает это спокойствие.

Перелом наступил во втором тайме. После одной из его изящных обводок, которую оценили аплодисментами, мяч оказался у нашего защитника. Тот, не долго думая, отпасовал мне, подопечной Джуда. Я оказалась с ним лицом к лицу у боковой линии. Трибуны загудели, ожидая зрелища.

Раньше я бы попыталась проскочить, завестись. Сейчас я просто остановила мяч, прикрыла его корпусом и... улыбнулась. Широко, открыто, глядя ему прямо в глаза.
– Боишься, что сотрут? – тихо спросила я по-русски.

Он на мгновение замер. В его глазах мелькнуло непонимание, затем – вспышка чистого, неконтролируемого гнева. Он ненавидел, когда его код не срабатывал. Когда его провокации разбивались о непонятную ему тишину. Он рванулся в отбор, грубо, почти по-мужски. Я не сопротивлялась. Просто в последний момент мягко подсекла мяч ему между ног и пропустила его инерцию мимо себя, легко отпрыгнув в сторону. Он пронесся мимо, а мяч покатился аут.

Свисток. Аут в нашу пользу.
Я прошла мимо него, поправляя гетру, и сказала уже по-английски, чтобы поняли окружающие:
– Осторожнее, Джуд. Здесь не Мадрид. Газон скользкий.

На трибунах рассмеялись. Кто-то из его же команды похлопал его по плечу, что-то подтрунивая. Его лицо исказила маска такой неподдельной ярости, что мне стало почти страшно. Но это была ярость бессилия. Он не мог применить здесь свою силу. Не мог сорваться. Потому что это была благотворительная игра, и он только что выглядел как раздраженный бык, которого переиграла мышка.

Оставшееся время он пытался взять реванш, но играл нервно, нарочито, делал ошибки. Я же, напротив, сыграла свой лучший за последние месяцы пас – проникающую передачу в штрафную между двух защитников, после которой наш нападающий легко забил. Ассистентка. Мой вклад был скромен, точен и абсолютно эффективен.

После финального свистка он не подошел для рукопожатий. Он сразу ушел в тоннель. Но на мою просьбу дать интервью для небольшого спортивного издания я согласилась. И когда меня спросили о противостоянии с Беллингемом, я улыбнулась и сказала:
– Джуд – невероятный игрок. Настоящий художник. Но сегодня, кажется, его кисть немного дрожала. Думаю, ему просто не понравился парижский холст.

Эту фразу тут же растиражировали. «Холст против плетки». Идеальный заголовок.

В раздевалке телефон взорвался. Десятки сообщений. Но среди них было одно, с неизвестного номера (он снова сменил его):
«Холст, говоришь? Холст можно разрезать. Переписать. Или сжечь. Хорошо сыграно. Сегодня твоя взяла. Но игра не в счет. Игра – только разминка. До настоящего матча.»

И ниже, через несколько минут, пришло второе:
«И твоя улыбка в момент обводки... это было в тысячу раз отвратительнее того фото. Потому что искренне. Поздравляю. Ты наконец-то начала играть в мою игру. По-настоящему. Жду продолжения.»

Я выключила телефон. Не было ни злорадства, ни страха. Была усталость и странное, щемящее понимание. Мы теперь связаны. Невидимой нитью взаимного унижения, признания и этой извращенной тяги дожать, докрутить, дойти до сути. Это была не любовь. Это была симбиотическая вражда. И в ней, как ни парадоксально, я впервые за долгое время чувствовала себя... живой. Не выживающей. А живой. Соперничество с ним стало моим новым допингом, мотивом быть острее, умнее, холоднее.

Я посмотрела на свое отражение в зеркале раздевалки: уставшее лицо, мокрые волосы, и в глазах – не прежняя ярость, а твердое, ледяное решение. Он хочет настоящего матча? Он его получит. Но на моих условиях. На поле, где на кону будет не его мужское самолюбие, а нечто большее. Я не знала, что именно. Но знала, что готова идти до конца. В этой странной, опасной игре, которая из наблюдения превратилась в дуэль. А из дуэли – во что-то, что не имело названия, но пахло кровью, потом и той самой «вечной геометрией», которую так боялся нарушить Архимед.

Ледяное решение после матча продержалось ровно до утра. Потом наступила гнетущая пустота. Что дальше? Ждать следующего публичного повода для стычки? Это было исчерпывающе и... по-детски. Он назвал это "разминкой". И был прав.

Жизнь, впрочем, не давала зациклиться. Подоспел официальный календарь. Через три недели – выездной матч женской команды ПСЖ против женского «Реала». В Мадриде. На том самом поле, где когда-то начался мой крах. Цирк возвращался на место преступления.

Тренировки стали адскими. Теперь речь шла не просто о возвращении формы, а о специфической подготовке к конкретному сопернику. Мы часами разбирали каждую защитницу «Реала», их слабости, привычки. Катрин, как капитан, была безжалостна: «Они знают твое колено. Они пойдут на него. Привыкай к давлению».

Однажды после изматывающей сессии с двойным давлением в центре поля, когда я едва держалась на ногах от боли и усталости, тренер Элен подозвала меня к себе.
– Есть предложение. От нашего аналитического отдела. Они хотят привлечь внешнего консультанта для разбора игр «Реала». Кто-то, кто играет против них регулярно и знает их изнутри.
У меня похолодело внутри.
– Кого? – спросила я, уже зная ответ.
– Джуда Беллингема. Он согласился. При условии, что работа будет один на один с тем игроком, против которого они строят свою основную тактику обороны. То есть, с тобой.

Это был не вызов. Это была ловушка. Или гениальный ход. Или и то, и другое.
– Он мужчина. Он играет в другой команде, в другом турнире! – попыталась я запротестовать.
– Он – лучший аналитик игры «Реала» на планете, – холодно парировала Элен. – И он, по какой-то причине, заинтересован в том, чтобы ты была готова. Мне все равно на ваши личные игры. Мне нужен результат. Ты будешь там завтра в девять утра в кабинете видеоанализа. Один час.

Осознание того, что я буду сидеть с ним в тесной, темной комнате, разбирая мои будущие мучения, вызвало во мне не страх, а знакомое, едкое чувство бунта. Он ждал сломленную жертву или сосредоточенного солдата. Я решила явиться в образе, который выбьет его из любой профессиональной колеи. Образе, который напомнит ему, что я – не просто «образец», а женщина, у которой есть жизнь за пределами его «кругов».

Я надела короткое черное платье из тонкого трикотажа. Оно облегало каждый изгиб, заканчивалось далеко выше колена, но при этом имело строгий, почти деловой покрой и длинные рукава. Сексуально, но не вульгарно. Дерзко, но со вкусом. Я сделала легкий макияж, оставила волосы распущенными. Зеркало отражало не футболистку на реабилитации, а уверенную, опасную женщину, идущую на деловую встречу... с последующими планами.

Когда я вошла в кабинет видеоанализа, он уже сидел, уставившись в экран. Щелкал ручкой. Услышав шаги, он обернулся – и на долю секунды его маска непроницаемости дрогнула. Его взгляд, быстрый и всевидящий, скользнул от моих каблуков до распущенных волос, задержался на линии платья, и в его глазах мелькнуло нечто – не восхищение, а чистое, безошибочное раздражение. Как будто я принесла в стерильную лабораторию посторонний, отвлекающий запах.
– Я, кажется, ошиблась дверью? – произнес он с привычной, но now strained насмешкой. – Банкет в честь открытия еще не начался.
– Банкет позже, – парировала я, скользя в кресло напротив, сознательно позволяя платью задраться еще на сантиметр. – С Дезире. В том самом ресторанчике. Но сначала – работа. Вы же настаивали на эффективности.

Я увидела, как сжались его челюсти. Он ненавидел, когда его собственное оружие – холодная эффективность – использовали против него, оборачивая ее в обертку светской игры.
– Твое платье... отвлекает от сути, – сказал он, резко вернувшись к экрану, но было видно, что он не может полностью сосредоточиться.
– А твоя манера постоянно всё комментировать – отвлекает от анализа, – парировала я. – Может, начнем? У меня, в отличие от вас, день расписан поминутно.

Он вздохнул, раздраженный, и нажал кнопку пуска. Но весь следующий час его концентрация была не такой абсолютной, как могла бы быть. Иногда он сбивался, делая паузу на полсекунды дольше, чем нужно. Иногда его взгляд непроизвольно соскальзывал с экрана на мои скрещенные ноги, на мои руки, сложенные на коленях. Я не кокетничала. Я просто сидела. И этим сводила его с ума. Я напоминала ему, что мир за пределами его схем и графиков существует, что у меня есть планы, ужины, жизнь, в которой ему отведена роль не всемогущего наблюдателя, а... раздражающего консультанта.

Когда сессия подошла к концу, он выключил проектор с такой силой, будто хотел его сломать.
– Всё. Ты знаешь, что нужно. Сможешь ли ты это применить – другой вопрос. – Он встал, его фигура в простой одежде казалась вдруг более массивной в маленькой комнате.
– Спасибо за ваше время, – сказала я, также поднимаясь. – Это было... информативно. Теперь, если позволите, у меня другие дела.

Я повернулась к двери, чувствуя его взгляд, впивающийся мне в спину.
– Дезире, говоришь? – его голос прозвучал сзади, низко и неприятно ровно. – Неутомимый защитник. Удобно, когда у тебя есть такой на подхвате. Чтобы отвлечь внимание. Создать красивую картинку.
Я обернулась на пороге.
– А вам разве не все равно, что происходит за пределами ваших «кругов»? Вы же только за чистотой эксперимента следите.
– Эксперимент стал слишком грязным, – резко сказал он. – Из-за посторонних помех.
– А может, это не помехи, – мягко возразила я. – А просто часть данных, которые вам не нравится учитывать. Та часть, где у «образца» есть своя воля. Свои планы. И черное платье для ужина.
Я увидела, как в его глазах вспыхнула знакомая дикая искра ярости, но он тут же погасил ее, сделав глубокий вдох.
– Платье предсказуемо, – выдавил он. – Как и твой ужин. Как и твоя попытка вывести меня из равновесия. Предсказуемо и скучно.
– Тогда почему вы до сих пор здесь? – спросила я. – Почему тратите время на «скучный» и «предсказуемый» эксперимент? Может, потому что самая интересная часть – как раз в том, что вы не можете предсказать? Что будет на том поле в Мадриде. И что будет после. Вне ваших графиков.
Я не стала ждать ответа. Я вышла, оставив его одного в темноте кабинета с потухшим экраном.

Вечер с Дезире был легким и веселым, как всегда. Но где-то на задворках сознания я ловила себя на мысли: а что, если Джуд прав в своем безумии? Что если эта «нормальная жизнь» с друзьями и ужинами – такая же защитная броня, как и его холодная аналитика? Что если настоящее противостояние – не на поле и не в кабинетах, а где-то в пространстве между этими крайностями? И что если он, со своим маниакальным стремлением докопаться до сути, видит это лучше всех?

Перед сном я получила сообщение. Всего одно слово от нового незнакомого номера:

Непредсказуемо.

И я поняла, что выиграла этот маленький раунд не потому, что надела короткое платье. А потому, что заставила его признать, что в его идеальную, контролируемую систему расчетов ворвался живой, неудобный, непредсказуемый фактор. Я. И теперь ему придется иметь с этим дело. Настоящий матч был еще впереди. Но эта психологическая дуэль в кабинете доказала: я могу бить не только по воротам. И мое оружие может быть гораздо тоньше, чем он предполагал.

Тикай, мне от тебя ничё не надо (А)
Bye-bye (Bye, у-у)