14 часть
Тишина после моего голосового сообщения длилась три дня. Три дня, в течение которых стальная пластина лежала в углу, как неразорвавшаяся бомба. Я пыталась сосредоточиться на тренировках, но взгляд сам возвращался к тому темному углу. Слова «Noli tangere circulos meos» отдавались в голове навязчивым ритмом. Он решил, что может диктовать правила. Обозначить территорию. Как дикий зверь, метящий границы.
Дезире заметил мою рассеянность.
– О чем думаешь? – спросил он за завтраком на третий день.
– О кругах, – честно ответила я.
– Каких еще кругах?
– Архимедовых. – Я отпила кофе. – Неважно.
На четвертый день пришло приглашение. Официальное, на бланке с эмблемой UEFA. Прием по случаю открытия благотворительного турнира среди звезд европейского футбола. В Париже. Список гостей был внушительным: легенды, действующие игроки, селебрити. И в этом списке, среди прочих, значились: Дезере Дуэ (PSG) и Ноэль (PSG, женская команда). А ниже, через несколько строчек: Джуд Беллингем (Реал Мадрид).
– Пойдешь? – спросил Дези, показывая мне приглашение на своем телефоне.
– Должна? – ответила я вопросом на вопрос.
– Нет.Но было бы неплохо показать лицо. Закрепить успех. Показать, что ты не в пещере отсиживаешься.
– А он будет.
– Кто, Беллингем? – Дези хмыкнул. – Ну и что? Игнорируй. Или используй. Он же любит шоу. Сыграй свою роль лучше него.
Вечер приема был гламурной тюрьмой. Зал отеля Ritz, хрусталь, черные смокинги, вечерние платья. Я надела простое, но безупречное темно-синее платье, которое подарила Катрин («чтобы не позорила клуб»). Чувствовала себя рыбаком, выброшенным на берег. Дезире был моим якорем, он непринужденно болтал со знакомыми, представлял меня.
И вот, сквозь толпу, я увидела его. Он стоял у бара, отвернувшись, в безупречно сидящем черном смокинге, который странным образом выглядел на нем как доспехи. Он о чем-то говорил с группой людей, жестикулируя, и казалось, все пространство вокруг него было заряжено той же дикой, контролируемой энергией, что и на поле.
Он обернулся. Его взгляд скользнул по залу, нашел меня. На секунду наши глаза встретились. В его не было ни насмешки, ни злости. Была холодная, почти клиническая оценка. Как будто он проверял, какое влияние оказала его «посылка». Затем он медленно, не торопясь, поднял свой бокал – в нем была темная жидкость, вероятно, виски – и едва заметно, только для меня, сделал им легкий, ироничный жест «приветствия». И отвернулся, продолжая разговор.
Это было хуже, чем любая провокация. Это было полное игнорирование как факта нашего скрытого конфликта, так и моего присутствия. Я была для него снова просто объектом. Который либо прошел проверку, либо нет.
– Пойдем, – сказал я Дезире, чувствуя, как закипаю.
– Что случилось?
– Душно. Пойдем отсюда.
Мы вышли на террасу, в прохладный парижский вечер. Я глубоко вдохнула, пытаясь унять дрожь в руках.
– Он просто посмотрел на тебя, – мягко сказал Дезире.
– Он не «просто» смотрит. Он... сканирует. Как будто я экспонат.
– А ты перестань быть экспонатом. Стань человеком, который может дать сдачи. Не на поле. Здесь.
В этот момент скрипнула дверь на террасу. Он вышел. Один. Оперся о перила в нескольких метрах от нас, закурил. Не глядя в нашу сторону.
– Игнорируй, – шепнул Дезире.
Но я не могла. Я чувствовала его присутствие как физическое давление.
– Знаешь, – сказал Джуд, не поворачивая головы, выпуская кольцо дыма, – самое смешное в этих мероприятиях – это наблюдать, как хищники надевают галстуки-бабочки и делают вид, что не вылизывают друг другу шерсть. Скучный спектакль.
Он наконец посмотрел на нас. Вернее, на меня.
– Твое платье, кстати, лучше, чем тот спортивный костюм в тренажерке. Хотя и там было... показательно.
Дезире шагнул вперед.
– Беллингем, хватит.
– О, полузащитник, – усмехнулся Джуд. – Как трогательно. Я ничего такого и не думал. Просто веду светскую беседу. Правда, Ноэль? Или ты предпочитаешь, чтобы за тебя говорили твои... круги в Инстаграме ?
Это был прямой выпад. Отсылка к пластине.
Я отстранила Дезире легким движением руки и сделала шаг навстречу.
– Говорить я могу сама. И обычно делаю это, когда есть что сказать. А не чтобы просто заполнить тишину собственной важностью.
Его брови поползли вверх. Уголки губ дрогнули.
– Ого. Бухгалтер обнажил клыки. Интересно.
– Я не бухгалтер. И не экспонат. И не твой «интересный проект». Я – игрок. Который скоро может оказаться на одном поле с тобой. В официальном матче. И тогда мы поговорим на другом языке.
Он затянулся, прищурился.
– Угроза? Мне нравится. Но ты забываешь одну вещь. Чтобы оказаться на одном поле, тебе надо до него дойти. А путь, я смотрю, ты предпочитаешь проходить в компании. – Его взгляд скользнул по Дезире.
– Моя компания – мое дело.
– Конечно. Пока она не начинает влиять на чистоту эксперимента. – Он отшвырнул окурок. – Ладно. Надоело. Поздравляю с возвращением в свет. Надеюсь, платье не жмет. Оно, кажется, сковывает движения.
Он развернулся и ушел обратно в зал. Я стояла, сжимая холодные перила, пока белые костяшки пальцев не выступили на коже.
– Что за эксперимент? – тихо спросил Дезире.
– Его больное воображение, – выдохнула я. – Он думает, что имеет право наблюдать. Имеет право судить.
– А ты даешь ему это право, – сказал Дезире. – Ты реагируешь. Играешь по его правилам.
– А как иначе?
– Не знаю. Но то, что происходит – это не игра. Это что-то личное. И опасное.
На следующий день в моем коттедже, поверх утренних газет, лежал конверт. Внутри – распечатка. Статья из таблоида с парой наших вчерашних фото: я и Дезире на террасе, и чуть поодаль – Джуд, смотрящий в нашу сторону. Заголовок: «Новая любовь дуэта PSG? А звезда Реала наблюдает из тени!» Кто-то обвел лицо Джуда на фото красным маркером. И ниже, тем же почерком, что и на пластине, было выведено:
«EXPERIMENTUM PERICULOSUM. (Опасный эксперимент.)
P.S. Твои круги начали притягивать слишком много внимания. Пора их сузить. До одного. Моего.»
Он не просто ревновал. Он объявлял войну. Не за мое сердце. За контроль. За право быть единственным, кто имеет доступ к «настоящей» Ноэль, к ее боли, ее ярости, ее возвращению. Дезире, публичность, даже моя собственная попытка быть счастливой – всё это было, в его глазах, помехами. Шумом, мешающим чистому сигналу.
Я взяла распечатку, смяла ее и бросила в камин. Пламя жадно лизнуло бумагу, поглощая глупый заголовок и его угрозы. Но страх не сгорел. Он трансформировался. В холодную, алмазную твердость.
Он хочет войны? Хочет свести мои миры к одному-единственному кругу – своему? Пусть попробует. Но он забыл, что круги имеют свойство расширяться. Или ломать тех, кто пытается их ограничить.
Я достала телефон и сделала селфи. Не улыбающееся. Суровое, на фоне горящей в камине бумаги. Выложила в инстаграм без подписи. Только хештег:
Noel-#MyCircles
Ответа от него не было. Но я знала – он увидел. И понял. Перемирие кончилось. Теперь это была открытая конфронтация. И впервые я чувствовала себя не жертвой, не объектом, а равным противником. Со своей территорией. Со своими правилами. И с готовностью защищать их любой ценой. Даже если эта цена – новое падение. Но на этот раз я была готова падать одна. И подниматься – тоже.
Вернувшись в коттедж после той стычки на террасе и найдя ту мерзкую распечатку, я не просто разозлилась. Во мне вскипела та самая первобытная, русская ярость, которая не знает полутонов. Та, что заставляла отца крушить мебель, а меня – бить с такой силой, что сетка рвалась. Он думал, что может ставить мне оценки? Обозначать границы? Как кобель, который метит углы?
Бездумно, на одной только адреналиновой волне, я скинула с себя это дурацкое синее платье – символ вечера, где я чувствовала себя куклой. Осталась только в черном кружевном белье. Бледная кожа, шрам на колене, синяки от уколов, и глаза – горящие чистой, неподдельной злобой. Это не была красота. Это была агрессия, обнаженная до самого нутра.
Я схватила телефон, сделала снимок. Не селфи с улыбкой. Резкий, небрежный кадр снизу вверх: неприкрытая вульгарность бунта. Я не думала о последствиях. Я хотела его шокировать. Унизить его высокомерную «научную» позицию. Показать, что объект его наблюдений может быть грязным, низким, неприличным. Не вписывающимся в его стерильные «круги».
Короткое, дерзкое сообщение. Без слов. Только фото. Отправлено на тот самый номер.
Я бросила телефон на кровать, трясясь от выброса адреналина и стыда, который уже начинал подниматься комом в горле. Что я наделала? Это было ниже всякого достоинства. Это была игра на его поле, самая примитивная.
Ответ пришел почти мгновенно. Не гневный взрыв. Не оценка. Всего три слова:
J.: Грязно играешь.
И всё.
Ни восклицательного знака. Ни осуждения. Констатация. Как будто он поставил галочку в отчете: «Объект перешел к методам эмоциональной манипуляции. Уровень примитивный».
Меня будто окатили ледяной водой. Весь мой порыв, вся эта дешевая театральность, обернулась жалким фарсом. Он не поддался на провокацию. Он ее классифицировал. И этим унизил в тысячу раз сильнее.
Я схватила телефон, чтобы написать что-то, оправдаться, обозвать его, но пальцы зависли над клавиатурой. Любые слова сейчас звучали бы как лепет провинившегося ребенка. Я проиграла. С треском. Не ему – себе. Опустилась до уровня, которого сама же презирала.
Через несколько минут пришло второе сообщение:
J.: Эротика – это слишком просто. Слишком... общедоступно. Я интересуюсь тем, что под кожей. Костями. Сухожилиями. Болью. Тем, что нельзя выставить напоказ в одном белье. Прибереги это для своего парижского принца. Он оценит. А мне – покажи следующее сканирование колена. Или график силы удара. Это честнее.
Он снова перевернул всё с ног на голову. То, что для мира (и для меня в порыве ярости) было верхом развратности и дерзости, для него оказалось «общедоступным» и скучным. Ему нужно было не тело. Ему нужны были мои трещины. Мои слабости. Мой больной материал. И в своем стремлении шокировать, я показала ему как раз то, что от него ждали все – банальную сексуальность. И он этим поблажал.
Унижение было полным. Я села на пол, обхватив колени, и зарылась лицом в руки. Жгучие слезы стыда текли сквозь пальцы. Я пыталась ударить по нему чем-то острым, а ударила по себе тупым и пошлым.
Третье сообщение пришло уже под утро, когда я, измотанная, сидела у окна:
J.: Кстати, о «грязной игре». Настоящая грязь – не в кружевах. Она – в решении выйти на поле, зная, что твоё колено предаст тебя на 89-й минуте. В молчаливом сговоре тренера, который это знает. В улыбке перед камерой, когда внутри всё кричит. Вот это – по-настоящему грязно. И вот это – безумно интересно. Не опускайся до дешевых трюков. Ты лучше этого. (Полагаю).
Это было... не прощение. Это было возвращение к прежним, извращенным правилам. Он давал мне пощечину, но тут же протягивал руку, чтобы поднять – но только для того, чтобы продолжить наблюдение с прежней, хищной заинтересованностью. Он сказал «ты лучше этого». И самая ужасная часть меня соглашалась с ним.
Я больше не отвечала. Я удалила переписку. Но фото осталось в памяти его телефона. И эти слова – «грязно играешь» – навсегда отпечатались в моей. Я хотела эскалации, войны. А получила урок: с людьми вроде него нельзя бороться их же оружием. Потому что их оружие – не эмоции, не тело. Их оружие – ледяной, беспристрастный интеллект, который видит тебя насквозь. И который в моем порыве увидел лишь испуганного зверька, пытающегося укусить.
Я посмотрела на предрассветное небо. Война продолжалась. Но после этой ночи я поняла правило номер один: никогда не показывать ему дно. Потому что его дно – всегда глубже. А на моем уже появлялись трещины. И он, кажется, видел каждую.