4 часть
Я знаю, больно вместо боли видеть пустоту
А мне так сложно забывать всю твою простоту
Боль не утихала. Она жила в колене отдельной, раскалённой жизнью, пульсируя в такт шагам, сжимаясь в тугой, невыносимый узел при любой попытке согнуть ногу. Я почти не спала, положив на распухший сустав пакет со льдом, который к утру превратился в мокрую тряпку. Утренняя тренировка была кошмаром. Каждый рывок отзывался резким, пронзительным укусом вглубь. Физиотерапевт «Барсы», Луис, наблюдал за мной с каменным лицом, а после первой же попытки пробежать рысью резко свистнул и поманил пальцем.
– Кончено, Ноэль. Тебе к врачу. Не к нашему – у нас нет аппаратуры. Я договорился с клиникой «Реала». У них лучшая диагностика в городе. Сейчас же.
Я пыталась протестовать, но он, обычно мягкий, был непреклонен. «Или ты идешь сама, или я несу тебя на руках и рассказываю прессе, почему наша звезда хромает». Угроза сработала. Ненавидела эту беспомощность.
Клиника «Реала» пахла стерильностью, деньгами и победой. Меня провели по пустым белым коридорам к врачу, чье имя – доктор Мендес – я слышала в контексте спасения карьер величайших. Он был сух, корректен и холоден. Его пальцы, прощупывавшие колено, были безжалостны.
МРТ жужжало, как разъяренный шершень. Я лежала в трубе, слушая этот звук и думая о вчерашней «радуге», о том рывке, после которого что-то щёлкнуло с таким звуком, будто лопнула туго натянутая струна.
Доктор Мендес изучал снимки на экране, его лицо было бесстрастной маской.
– Частичный разрыв передней крестообразной связки, – произнес он, будто констатировал погоду. – Значительный отек. Скопление жидкости. Воспаление.
Сердце упало куда-то в ледяную пустоту.
– Сколько? – спросила я, и мой голос прозвучал хрипло.
– При таком повреждении у наших игроков – минимум шесть недель полного покоя, затем реабилитация. Месяца три до возвращения в строй. Для женского организма... возможно, дольше. Риск рецидива высок.
– У меня матч через десять дней. Домашний. Против «Реала».
Он наконец оторвал взгляд от экрана и посмотрел на меня с легким недоумением, словно я заговорила на марсианском.
– Вы шутите? О каком матче может идти речь? Вы не сможете даже нормально ходить через десять дней. Вам нужен покой, пункция, возможно, терапия PRP. И ни в коем случае не нагружать.
– А если укол? Кортизон?
Его брови поползли вверх.
– Это временная мера. Она заглушит боль, но не вылечит. Вы рискуете полностью порвать связку. После этого о карьере можно забыть.
– Я буду играть, – сказала я тихо, но так, что слова прозвучали, как выкованные из стали.
Он вздохнул, раздраженно отодвинув клавиатуру.
– Я передам вашему клубу официальное заключение. Мой профессиональный долг – рекомендовать отстранение. Остальное – не моя ответственность.
Выходя из клиники, я чувствовала себя приговоренной. Солнце Мадрида било в глаза, но внутри был только холод. Телефон разрывался: сообщения от команды, тренера, менеджера. Все были на седьмом небе от вчерашней победы, все рвались праздновать. Говорили, что на ужин в элитный ресторан пожалует сам Неймар – якобы специально, чтобы познакомиться со «звездой, забившей самому «Реалу» семь голов». Мне было тошно от одной мысли. Я отключила звук.
Мне нужен был покой. Тишина. Но вместо этого у служебного выхода клиники, зажав роскошные машины, стояли они.
Трое игроков основного состава «Реала», которых я знала в лицо. И он. Джуд Беллингем. Он прислонился к стойке, закинув ногу на ногу, и смотрел прямо на меня, словно ждал. Увидев мою хромоту, его губы тронула едва заметная, понимающая усмешка.
– Ну что, Русская звездочка? – крикнул один из игроков,вероятнее всего Родриго хотя я могла и путать, ухмыляясь. – Доктора порушили твой настрой?
– Говорят, ты отказалась от ужина с Неймаром, – добавил второй, с притворным ужасом. – Он обиделся. Готовься, в ответном матче задаст жару.
Я пыталась пройти мимо, стиснув зубы, чтобы не зашипеть от боли. Но Джуд мягко оттолкнулся от стойки и встал на моем пути.
– Отвали, – проскрежетала я.
– Диагноз-то какой? – спросил он тихо, игнорируя мою просьбу. Его глаза, эти яркие, бесцеремонные глаза, были прикованы к моему колену, будто видели сквозь ткань спортивных штанов.
– Не твое дело.
– Частичный разрыв ПКС, – сказал он негромко, и я вздрогнула. Он уловил это и кивнул. – Угадал? Я видел этот взгляд у Мендеса. Он так смотрит, когда выносит приговор. «От шести недель». Так?
Я молчала. Боль в колене пульсировала в такт ярости.
– И ты всё равно выйдешь на поле через десять дней, – заключил он, и в его голосе не было вопроса. Была констатация. – Потому что иначе – слабо. Потому что нужно доказать всем, особенно себе. Даже если потом это колено развалится совсем.
– Что тебе от меня нужно? – выдохнула я.
Он наклонился чуть ближе. От него пахло опасностью и дорогим одеколоном.
– Я сказал – мы еще сыграем. Ты думала, я про футбол? Ты – интересная. Самая интересная вещь, что случалась здесь за долгое время. И мне интересно, что сломается раньше: твое колено или твое упрямство.
Его друзья переглянулись, не понимая тона. Но в его словах не было флирта. Был чистый, неразбавленный азарт исследователя, который нашел редкий, ядовитый экземпляр.
– Оставь меня в покое, псих, – прошептала я, обходя его.
На этот раз он не препятствовал. Его тихий, уверенный голос настиг меня уже в спину:
– До встречи на поле, Ноэль. Жги. Будет интересно посмотреть, во что ты превратишься, когда боль станет твоим вторым я.
Я шла, не разбирая дороги, хромая, чувствуя, как каждое движение разрывает и без того поврежденные ткани. Его слова впивались в сознание, как занозы. «Когда боль станет твоим вторым я».
Она уже им стала. Холодная, ясная, знакомая. Я вернулась в свою пустую квартиру, села на пол у стены и, стиснув зубы, стала медленно, через невыносимое сопротивление, сгибать и разгибать больное колено. Слезы от боли выступили на глазах, но я их смахнула. Шесть недель покоя? Нет. Через десять дней я выйду на поле «Камп Ноу». Я буду играть. Даже если связка, тонкая, как расстроенная струна, порвется окончательно и навсегда. Я буду играть, потому что это всё, что у меня есть. И потому что такие, как он, такие как все они, не должны видеть моей слабости. Никогда.
Я достала телефон и написала Луису, физиотерапевту: «Нужен укол. Самый сильный. Чтобы на десять дней хватило. И чтобы никто не знал». Ответ пришел почти мгновенно: «Это безумие». Я набрала его номер. Он ответил со вздохом.
– Луис. Я буду играть. Помоги мне выйти на поле. После матча делай со мной что хочешь. Режь, коли, реабилитируй год. Но эти девяносто минут должны быть моими.
В трубке повисло долгое молчание. Потом еще один, тяжелый вздох.
– Хорошо. Но это будет твоя последняя игра в этом сезоне. И, возможно, в карьере. Ты это понимаешь?
– Понимаю.
Я положила трубку и прижала лоб к холодному стеклу окна. За ним раскинулся Мадрид, город врага. Город, где мне навсегда испортили колено. Город, который теперь смотрел на меня глазами Джуда Беллингема – с холодным, голодным интересом.
«Мы еще сыграем». Он был прав. Игра уже шла. И ставкой в ней было всё.
Наши пути расходятся — это нормально
Нас разведёт по сторонам, чтоб не столкнулись лбами
Всё забудется поздно или рано
Любовь такая штука — оставляет шрамы