Диагноз:Психованный

Я и ты, кто мы друг для друга? (Кто?)
Ну какой я для тебя друг, подруга?
Пустая хата, я в ней круг за кругом (Круг)
Я так хочу взять твою руку в руку (Да)

Дезире прилетел той же ночью. Он не стучал — у него был ключ от моей барселонской квартиры, оставленный еще с тех времен, когда мы были больше, чем друзья, но меньше, чем всё. Я услышала, как щелкнул замок, и не пошевелилась. Лежала на полу в гостиной, положив лёд на колено, уставившись в потолок. Боль стала фоновым шумом, белым гулом, в котором тонули мысли.

Он вошел, отбрасывая длинную тень из прихожей. Без сумки, в простой черной худи и тренировочных штатах, будто выскочил прямо со стадиона. Его лицо, обычно озорное и расслабленное, было напряжённым, острым.

– Идиотка, – сказал он тихо, первое, что вырвалось, увидев мою позу и мой взгляд.
Он подошел, встал на колени рядом, аккуратно убрав пакет со льдом. Его пальцы, удивительно нежные для футболиста, осторожно ощупали распухшее, горячее колено. Я не смогла сдержать резкий вздох.
– Частичный разрыв, – пробормотала я. – Десять дней. Я выйду.
– Ты с ума сошла, – его голос был плоским, без эмоций. Но я знала эту плоскую интонацию – за ней скрывалась ярость. – Это конец карьеры. Тебе это говорят?
– Говорят.
– И ты всё равно выйдешь.
– Без меня они не выиграют. Они это знают. Все знают.
Он посмотрел на меня, и в его темных глазах я увидела не гнев, а что-то худшее – понимание и боль. Он знал меня. Знает. Знает, что железная воля внутри меня – это тоже форма саморазрушения.
– Они используют тебя, – произнес он четко. – Твой тренер. Твой клуб. Они смотрят на твое колено и видят не травму, а один шанс из ста. И готовы поставить на этот шанс всю тебя. И ты позволяешь.
– Я не позволяю. Я требую. Это мой выбор.
– Какой выбор, когда у тебя в ушах звенит от их молчаливого ожидания? – он встал, прошелся по комнате. – Это предательство, Ноэль. Тихий, молчаливый сговор. И ты – его главная участница.
Он был прав. И от этой правоты хотелось выть. Я отвернулась к стене.
– Улети обратно, Дези. Не надо этого.
– Не надо? – он рассмеялся, коротко и горько. – Ты позвонила мне среди ночи, чтобы поплакать в трубку, а теперь «не надо»? Нет, дорогая. Я останусь. Кто-то должен быть здесь, чтобы потом, когда всё это рухнет, сказать тебе «я же говорил». Или подобрать осколки. Еще не решил.

Он остался. На следующие два дня, пока команда вернулась из Мадрида и погрузилась в тягостное, полное вины молчание. Тренер, суровый немец с ледяными глазами, на очередном брифинге сказал только: «Тактика будет построена вокруг Ноэль. Она выйдет с первых минут». И всё. Никто не спросил, как я. Никто не встретился со мной взглядом. Луис, физиотерапевт, приходил делать уколы — кортизон, густую, маслянистую жидкость, которая должна была усмирить воспаление и боль на несколько часов. Он делал это молча, его руки были точными, а лицо — как у палача, выполняющего приговор.

Дезире наблюдал за этим, стоя в дверном проеме, со скрещенными на груди руками. Он не вмешивался. Он просто был там. Его присутствие было как укор и как якорь одновременно.

За день до матча он застал меня в спортзале. Я, превозмогая тошноту и головокружение от лекарств, делала легкие упражнения на баланс. Нога дрожала, как в лихорадке.
– Они все знают, – сказал он, опершись о тренажер. – Игроки «Реала» тоже. Особенно тот, псих. Беллингем. По клубу шепчутся. Готовят «теплый прием».
Я перестала делать упражнение, оперлась о стену.
– И что?
– И ничего. Просто интересно, как далеко ты готова зайти ради этих девяноста минут славы, которые потом обернутся годами сожалений.
– Это не ради славы, – выдохнула я. – Это ради... чтобы не сдаться. Чтобы они не увидели, что я сломана.
– Но ты же сломана! – он ударил кулаком по мягкой обивке тренажера, и звук был глухим, бессильным. – Ты видишь это? Понимаешь? Ты уничтожаешь себя на алтаре их амбиций и своего... своего чертового русского упрямства!
Мы стояли, тяжело дыша, глядя друг на друга через пропасть моего решения.
– Улети, – снова попросила я, уже без сил.
Он покачал головой.
– Нет. Я останусь до конца. Чтобы посмотреть. Чтобы запомнить, на что ты себя променяла.

Вечер перед матчем. «Камп Ноу», завтра он будет реветь. Сейчас он безмолвный и темный. Я стояла у окна отеля, куда нас загнали накануне игры. Внизу толпились фанаты с флагами. Они ждали чуда. Они ждали повторения мадридского уничтожения.

В дверь постучали. Вошел тренер. Один. Он казался постаревшим.
– Завтра, – начал он без предисловий. – Ты выдержишь первый тайм. Мы забьем. Затем — заменяем тебя. Всё.
Я кивнула.
– Луис сделает последний укол перед выходом. Это... это всё, что мы можем.
«Мы». Он сказал «мы». Но в этом «мы» не было ответственности. Была лишь констатация.
– Я понимаю, – сказала я.
Он постоял еще мгновение, словно хотел что-то добавить — может быть, «прости», может быть, «спасибо». Но не сказал ничего. Развернулся и ушел.

Ночь была самой долгой в моей жизни. Боль, приглушенная уколами, просыпалась глубокими, тупыми ударами. Я думала о мадридском парке, о насмешливом голосе Джуда. «Мы еще сыграем». Он предвкушал этот матч. Предвкушал зрелище.

Утро. Раздевалка. Воздух густой от напряжения. Девчонки переодеваются, не глядя друг на друга. Никакой музыки, никаких шуток. Только звук бутс о кафель. Луис подошел со шприцем. Делал укол в кабинке, прикрыв дверь. Уколол. Боль вспыхнула ослепительной звездой, затем начала отступать, оставляя странное, восковое онемение.
– Держись, – шепнул он, и в его глазах была непрошенная жалость. Ненавидела её больше всего.

Туннель. Рев трибун, доносящийся как шум океана. Рядом — игроки «Реала». Чувствовала их взгляды на себе. Ищущие, оценивающие. Искала среди них его. Не увидела сразу.

Выход на поле. Свет софитов режет глаза. Боль в колене притупилась, превратилась в далекий, но неумолимый гул где-то в кости. Нога двигалась, но была чужой, деревянной.

Свисток.
Игра началась.

Первый же касание мяча — жёсткий подкат сзади. Тот самый, от которого я взвыла внутри. Судил наш. Фол. Я поднялась, опираясь на бедро, скрывая дрожь в колене. И тут увидела его.

Джуд Беллингем сидел не на трибуне для игроков. Он сидел прямо за скамейкой запасных «Реала», откинувшись на спинку стула. Он не аплодировал, не кричал. Он просто смотрел. Прямо на меня. И улыбался. Не широко, а так, будто знал страшный и увлекательный секрет.

Он прилетел в Барселону. Чтобы увидеть это.

И в этот момент, под рёв «Камп Ноу», под свист, под боль, я поняла. Мы все — и я, и молчащие партнерши, и тренер, и даже он, этот мадридский псих — мы все стали участниками одного цирка. Цирка, где главная акробатка готовится к последнему, смертельному прыжку на больной ноге.

А игра только началась.

Свисток. Это был долгий, пронзительный звук, разрезавший грохот трибун. И наступила тишина. Не настоящая, конечно. «Камп Ноу» ревел, скандировал мое имя, захлебывался восторгом. Но для меня всё звуки словно ушли под воду. Оставался только свист в ушах и всепоглощающая, белая, кричащая боль в колене.

Я просто села. Прямо на газон, на центр круга. Руки сами собой обхватили колено, будто пытались удержать его от расползания. Попытка встать обернулась вспышкой такого невыносимого мрака перед глазами, что я едва не потеряла сознание. Я осталась сидеть, опустив голову, глотая ртом сухой, раскаленный воздух.

Вокруг бушевало безумие. Мои партнерши, те самые, что за весь матч словно забыли, как делать передачи и открываться, что позволяли соперницам бить меня по ногам с особой, целенаправленной жестокостью (пять раз я падала после грубейших подкатов, и судья молчал) – теперь они визжали от восторга, обнимались, падали друг на друга. Мы выиграли. 5:0. Все пять голов – мои. Последний, на 89-й минуте, я вколотила уже на одной ноге, просто послав мяч в сетку с пенальти, который заработала, когда защитница «Реала» в очередной раз пошла на мою опорную ногу, а не на мяч.

Это была не победа. Это было публичное самоубийство. И они праздновали его.

Ко мне подбежал Луис, физиотерапевт, его лицо было белым от ужаса. Рядом возник Дезире, прорвавшийся на поле. Он пытался взять меня на руки, но я отстранилась, зашипев от боли.
– Не трогай. Не могу.
– Носилки! – закричал Луис, и в его голосе была паника, которую он сдерживал все эти десять дней.

И вот тогда я увидела его. Он шел через поле, спокойно, целенаправленно, обходя ликующие группы игроков. Темные волосы, яркие глаза, прикованные ко мне. Джуд Беллингем. Охрана пыталась его остановить, но он что-то сказал, и они пропустили.

Он остановился в двух шагах, глядя сверху вниз. На его лице не было ни насмешки, ни восторга. Была странная, почти клиническая серьезность.
– Ну что, – произнес он так тихо, что я едва расслышала сквозь шум. – Доигралась, Русская звездочка?

Я не ответила. Просто смотрела на него сквозь пелену боли.
– Пять голов на одной ноге, – продолжал он, кивая, будто ставя мысленную галочку. – Это даже круче, чем я думал. И глупее. Гораздо глупее.
– Рад, что тебе... понравилось шоу, – выжала я из себя.
– Шоу? – Он усмехнулся, но беззвучно. – Это не шоу. Это анатомия краха. И она великолепна. Ты разорвала свою связку в клочья. Ради чего? Ради этого? – Он кивнул в сторону моих орущих партнерш.
– Убирайся, – прошептал Дезире, вставая между мной и Джудом. – Сейчас не время.
Джуд посмотрел на него, оценивающе, и снова перевел взгляд на меня.
– Он твой что, рыцарь? – спросил он с легким презрением. – Опоздал. Замок уже взят. Королева повержена. Своими же.
Носилки, наконец, появились. Луис и Дезире осторожно, сжавшись от каждой моей сдержанной гримасы, помогли перелечь на них.
– До скорого, Ноэль, – сказал Джуд, отступая, но его голос все еще долетал до меня. – В больнице. На операционном столе. В долгой, долгой реабилитации. Мы еще сыграем. Ведь самая интересная игра только начинается. Когда ты останешься наедине с тем, что от тебя осталось.

Меня понесли. Мимо ликующих трибун, мимо тренера, который наконец подошел, но в его глазах я увидел не благодарность, а холодный, животный страх – страх перед последствиями. Мимо партнерш, чей восторг на секунду сменился неловким молчанием при виде носилок.

В тоннеле, ведущем в раздевалки, рев стадиона стал приглушенным. И тут до меня наконец дошла вся чудовищная тишина, которая царила вокруг меня эти десять дней. Тишина сговора. Тишина предательства. Они все знали. И все молчали. Потому что им была нужна победа. Любой ценой. Даже ценой меня.

Я закрыла глаза. По щеке скатилась горячая, яростная слеза, смешиваясь с потом и пылью газона. Дезире шел рядом, крепко держа мою руку. Его пальцы дрожали.
– Всё, – хрипло сказала я, не открывая глаз. – Всё кончено.
Он ничего не ответил. Просто сжал мою руку сильнее. Но в его молчании была вся правда. Концом был не просто сезон. Концом было что-то большее. То, что я оставила сегодня на том зеленом, безупречном газоне «Камп Ноу». Свою целостность. Свое будущее. Себя.

А эхо слов того мадридского психа звенело в ушах, смешиваясь с болью: «Мы еще сыграем». Игра уже шла. И я только что проиграла в ней всё.

Мы, как дети, общаемся знаками
Если мы с тобой так одинаковы
Ты мой drug, оборву связи с plug'ами
Отпущу, чтоб ты больше не плакала