Потерянные души

Равнодушие к чему-то рано или поздно появляется. Это чувство может появиться быстро, а может кропотливо. Смотря к кому. Но и не всегда оно полностью затуманивает сознание. Не всегда получается ко всему относится с безразличием.

Девочке пятнадцать лет, и она уже привыкла к издевательствам Германа. Он до сих пор ломает ей жизнь, он до сих пор режет своё сердце. Мальчик не понимает, почему она перестала обращать внимание на обидные слова, на подножки. Нет, это ещё малость того, что может этот Дьявол во плоти.

Герман очень плохо учился, поэтому его оставили на второй год. И так получилось, что она попал в класс к Анастасии. Видели бы вы его лицо, когда узнал об этом... А лица его родителей?

Однажды, на уроке истории, Герман сел позади неё. Весь скучный час сидел и думал, как бы напугать девчонку, чтобы та визжала от страха и молила о пощаде. При этом телепал её завивающиеся волнушки. Иронично... Мысли, порой, значительно отличаются от действий.

— Герман, долго будешь отвлекать класс своими выходками? — отреагировал учитель.

Все тут же посмотрели на паренька и стали хихикать. Смешки проносились по всему классу. Гера резко убрал руку. Начал нервно топать ногой, но тихо. Оставшиеся минуты, парень сверлил затылок девушки. У него созрела безумная идея. Вероятно, плохая. Однако ему было не до этого.

Наконец закончился этот нудный урок. Все тут же разбежались, подпрыгивая от радости. Только не белокурый мальчик и русая девочка. Они остались там. Она стоит у входа, а он преграждает ей путь, смотря хитрым взглядом.

— Что на этот раз? — как-то устало произносит зеленоглазая. А ведь девчонка даже не представляет, что сейчас будет.

Он как-то странно исподлобья улыбнулся. Что-то в его глазах зажглось. Что-то творится в его мыслях. Тася приподняла бровь, в ожидании ответа. Этот взгляд не был знаком ей, но это ничего не изменило.

— Раз ничего, то выпусти меня отсюда. — Девушка снова попыталась пройти через живую стену, всё впрок. Синеглазый сосредоточен лишь на её глазах, а рука уж там сама справится со слабым тельцем.

— Почему ты перестала обращать на меня внимание? — абсолютно серьезно и прямо задал вопрос мальчик.

Светловолосая мгновенно рассмеялась, от столь глупого вопроса. А как только вернула взор на собеседника перестала. В его руке блестел карманный ножик, лезвие которого блестело. Грозные глаза Германа прожигали глаза той, кого ненавидел и любил. О какой любви может идти речь, спросите вы. Ответ знает только Герман Эдинктон.

— Герман, что ты собираешься сделать? — Его глаза горят огнем, а её сгорают в этом пламени. — Герман не молчи! — Она не плачет, но уже на пределе.

— Ну не волнуйся так. Крови не будет... — небольшая пауза, — ...возможно.

Анастасии не страшно. Она знает, что успеет произнести три буквы и будет в безопасности.

— О, кстати, никакие заклинания тебе не помогут, — парень, словно прочитал её мысли. Наклонил голову на бок и принялся рассматривать волнующиеся волосы, с каким-то голодом и жадностью.

— Ты врёшь, — вырвалась на крик та.

— А вот и нет. — Аддерли нахмурилась.

— Щит! — вскрикнула она и ничего не получилось.

— Я же говорил...

Гера быстро двинулся к ней и ухватил беднягу за шею внутренней стороной локтя. Желанное слово не сработало, потому-что белокурый использовал специальное заклинание, отнимающее силы. Монстр забрал их. А потом отнял самое красивое и ценное. Парень безжалостно отрезал наследственную шевелюру девушки. Тася отращивала их очень долго. И никогда не подумала бы срезать. Не изменила бы им, не изменила бы матери, не изменила бы самой себе... Звук режущего лезвия был похож на то, как кто-то режет струны гитары. Сначала толстые, а затем тонкие. Совсем не музыкально.

Слёзы нахлынули. От длинной густой копны волос ничего не осталось. Теперь это короткое каре из трёх волосинок. Он уничтожил память, он уничтожил жизнь в Анастасии.

—Ты монстр, сдохни! Ненавижу тебя! — крикнула зеленоглазая и убежала что есть мочи. Эти слова надолго засядут у него в голове. Очень...

***

Ужасное ощущение, когда к тебе подходят те, кто буквально день назад шептался о тебе, обгладывал, как косточку, а сейчас подходит и нагло просит номер телефона, чтобы где-нибудь погулять. Лицемерные твари...

Как выяснилось, у меня на счетчике показался синий цвет. Этот прибор должно быть сломался и я села именно в этот момент. Его проверили на другом и он заработал. Потом меня опять усадили на кресло и надели эту бесполезную штуковину. Он показал синий... Ну надо же! Поздравляю, Аддерли, с твоей башкой явно проблемы.

— Как хотите, но я отказываюсь верить в этот бред. Потому, зовите меня тогда, когда почините эту коробку. — Это услышал каждый. В этот момент зашел Алан, совершенно бесшумно. Посмотрел на меня и тут же слился с толпой.

Я встала, показала взглядом Мари и Джелу на выход и поплелась. Тут тесно и душно. Мы вышили, в коридоре никого нет.

— Я не могу поверить... Ты особенная! —вскрикнул Джельман.

— Успокойтесь. Эта железяка сломалась, либо в моей голове встроен какой-нибудь чип, — Я усмехнулась этому безумному варианту, — иначе быть не может!

— Всё возможно, Тась, — произнесла Мари. — Я закатила глаза.

Мы хотели пойти в музыкальный кабинет, как и планировали, но кое-что ужасное перенесло их планы далеко и на долго. Мариэлле позвонила её мать. Сначала, она никак не отреагировала, лишь закатила глаза, а потом что-то изменилось во взгляде. Он стал очень взволнованным. О нет, этого я боялась больше всего. Впервые вижу такую испуганную и встревоженную Мари. Новость явно не из лучших.

— Мы приедем. Сегодня. — В ход пустились ногти, которые так судорожно грызла подруга.

— Что такое, Мари? — Джел слегка толкнул рукой плечо сестры. Его голубые глаза потемнели, сильно переживает за неё, потому-то грусть у Мариэллы Миллер – редкое явление.

Она скинула трубку и уставилась в пустоту, размышляя и переваривая разговор. Выглядит паршиво, очень... В глазах полнейшая пустота, съедающая всё вокруг.
Мы с Джельманом переглянулись и пожали плечами в ожидании хоть каких-то признаков жизни со стороны Мари.

— Отец... Он... — Стало сразу же понятно. Джел нахмурил темно-рыжие брови и серьезно посмотрел на сестру.

— Что он?

Она бросила в него осуждающий, полный печали взгляд, мол, не хочет произносить это слово. На самом деле он тоже сразу понял, но не захотел верить своим догадкам и решил удостовериться. Я опустила глаза вниз, понимающе похлопала друзей по плечу. Теперь оба гипнотизировали мертвым взором одну и ту же стену.

— Нам нужно ехать, прости, что так вышло...

— Ты чего, не извиняйся! Езжайте.

Я проводила их сожалеющим взглядом и вздохнула.

Какого терять родителей? Наверное, это невыносимо больно. Больно настолько, что все органы хотят вылезти наружу, а кожа так и просится вывернуться наизнанку. Мир становится серым, чёрным. Жизни больше нет, её не существует. Тёплые руки матери больше никогда не погладят краснеющие от слёз щеки. Больше не услышишь слова поддержки от отца. Не услышишь их голоса вообще....Не почувствуешь ту самую заботу, которая была только у родителей. Все счастливые и несчастливые моменты останутся в памяти навсегда, ты унесёшь их с собой в могилу...

У меня их не было с самого моего рождения. Ну а если их не стало бы в момент жизни, тогда было бы очень тяжко переносить это в своём крошечном мозгу, который и так пытается очистить всё лишнее.

[От автора]

Небо, возможно и невероятно прекрасное, но каждый день оно забирает жизни и уносит их куда-то в небытие. Знаю точно Ад и Рай существуют, как и Лимбо. Вероятно, Смерть тоже виновата в гибели всего живого. Но это её дело, это её работа.

Брат с сестрой идут прямиком в испорченное прошлое. Идут в сломанное детство. Как раз их родители и были затейщиками этого. Как говориться: «Кара, рано или поздно достигнет своей цели». Но причастна ли она в смерти их отца? Возможно, частично. В своей погибели мужчина виноват сам, а вот боль, которую получила его жена стала „подарком" Кары. Но что сделали эти ни в чем невиновные? Ничего...

Ребята добрались до дряхлого домишки и постучали в измотанную жизнью дверцу. Она тяжелая, поэтому стуки тихие и слабые. Постучавшись ещё несколько раз, дверь, наконец отворилась.

На пороге появилась маленькая женщина с рыжими кудрями, они растрепанны, будто не расчесаны больше недели. Синие глаза блестели от слёз, которые без остановки сочились из слизистой. Её худощавые руки тряслись. Сама она выглядит совсем нездорово.

— Какие вы взрослые... — дрожащий и хриплый голосок напряг подростков, — Зайдёте?

Правая, всё ещё трясущаяся рука указывает в дом. Джел и Мари слегка сморщились от одной мысли о прошлом и решили отказаться и посидеть на крыльце.
Они предпочли свежий воздух, чем задыхаться в хлеву. На террасе довольно уютно, что очень удивительно. Тёплое солнце освещало эту маленькую территорию. Они сели на круглый столик и молчали некоторое время, пока тишину не прервал голос Фионы – мамы.

— Как вы? —  мягко и тихо произносит она.

Ребята многозначно посмотрели на неё. Взгляд Джельмана говорил: „Будто ты сама не знаешь какого нам", а Мари: „Плохо, как никогда".

В эту же секунду синее море в глазах женщины разбушевалось. Солёная жидкость лилась по бледным щекам Фионы.

— Простите! — Она сорвалась на истерический крик, её словно ударило током. А сколько боли в этом вопле. Он громче взрыва, громче метеорита, столкнувшегося с планетой. Сколько чувств в этом выплеске. Страх, огорчение, печаль, вина. Они никогда не видели свою мать в таком состоянии.

Мариэлла вот-вот сорвётся. Губы поджимаются, чтобы сдержать эмоции. Предательские слёзы копятся и копятся. Ком в горле не даёт пройти кислороду в лёгкие. Девушка сдерживала в себе все обиды. Ей жаль мать по-настоящему и одновременно нет. Всё, что Фиона вытворяла с ними, Мари никогда не простит, потому-что это нереально. Она всё-таки зарыдала. И это не просто плач, это срыв, да такой, что врагу пожелать невозможно.

Казалось, всё в прошлом, но оно всегда остаётся с тобой до конца. Что-бы не произошло, ты будешь помнить, если только не потеряешь память. В таком случае забудешь и хорошие моменты.

Джельман держался, он смотрел в пустоту, как тогда в школе. В его голове в этот момент абсолютная потерянность. Парень отстранился от этого мира, при этом слышит рыдания сестры и такие же дикие вопли мамы. И вот, рыжий медленно моргает, руки, лежащие на столе в замке распадаются. Тело слабеет, в глазах темнеет, вселенная покидает его сознание.

— Джельман! — вскрикивает Мариэлла и хватается мокрыми ладонями за его белые щёки. Сейчас Фиона и Джел очень похожи. — Помоги затащить его дом, быстро!

Испуганная женщина судорожно берет сына за плечи, девушка взяла его за ноги. Давясь своими же слезами, они несут Джела в здание.

— Что с ним?! — оробевшая от произошедшего, спросила та.

— Что за мать, даже не знает болезнь родного сына, — голубоглазая осуждающе взглянула на Фиону.

— Аллергия на солнце? — открывает дверь одной рукой, придерживая второй парня.

— Да.

— Я думала это всё ваши выдумки... — Она тяжело вздохнула и сожалеюще посмотрела в небесные глаза.

На самом деле, девушка высказала бы весь свой словарный запас, но не хочет добить и без того умершую мать. Она всё это время мечтала выговорится ей, накинуться с упреками, обвинениями. Но уже поздно, жизнь сделала всё за Мариэллу.

Они, наконец, кое-как добрались до дивана. Внутри, как оказалось не так уж грязно, и совсем не воняет. Видимо, алкоголь уже давно здесь не обитает. Уложили пострадавшего, Фиона повесила над ним травы и направились обратно.

— Почему раньше не позвонила? Почему не позвала на похороны? — напор давит на синеглазую.

— Их не было... — Мариэлла отвернулась, дабы скрыть вновь подступавших предателей. Она понимает почему не было похорон. Дело в деньгах. — Извини... — теперь и Фиона поддалась печали. — Можно тебя обнять?

Девушка увидела ту самую искренность, о которой мечтала всё детство. Она едва кивнула, и мать легонько обвила дрожащими руками такие же дрожащие плечи дочери. Голубоглазая не спеша тоже обняла миниатюрную женщину. Их волосы слились в один запутанный комок. Слёзы в одну большую лужу, топящую этих двух своей тёмной глубиной. Мариэлла сильнее прижимается к единственному родному родителю на этом свете и не желает больше отпускать её ни на секунду. Может, она и сделала кучу ошибок. Может, она и совершила множество ужасных злодеяний, Мариша всё равно любит и будет любить её. Но только Мариша... Мариэлла знает, что эта будет последняя встреча, по крайней мере, так надеется. Надеется, что не увидит её инициалы на безжизненном камне.

— Я собираюсь увидеться с отцом.

— В Аду?! — Изумленно отстраняется та.

— Нет. На могилу схожу. — Рыжая опустила взгляд в землю.

От этого слова ей стало жутко холодно. Мурашки побежали по коже, губы побледнели.

— Мы ещё увидимся? — надежда пылает вовсю в полных отчаяния глазах.

— Не думаю. Пойми, так будет... — Что-то не даёт сказать. В такой серый и несчастный день это слово яркое слово никак не вписывается, поэтому она его проглаживает, не желая продолжать.

— Да... Я понимаю. — Миллер старшая тяжело вздохнула и снова обняла лучик, который сама отвергла.

***

Ледяной ветер обрамляет круглое лицо рыжей. Кладбище живет в белом омуте. Никто не отчистил могилы своих близких. Всё покрыто ровным светлым полотном и только свеже-закопанная яма выделяется. Тонкий слой белоснежного ковра просвечивает чёрную землю. Мари сразу стало всё ясно.

Девушка стряхнула рукой снег с лавочки и села. Долгое время она молчала, смотря на буквы вычерпанные на камне.

~Оливер Миллер~
1974-2021

Мариэлла гипнотизировала имя, не могла насмотреться. Боится что-нибудь произнести.

— Привет... — охрипший и сухой голосок вырвался на свободу, — Как ты? — Миллер младшая знает, что он никогда не ответит, что она никогда не услышит его голоса. Но точно знает, что Оливер видит её прямо сейчас. — Ты этого добивался? В чем провинилась мама? — Сердце дребезжит от частых ударов. — Ради чего ты спился до потери пульса? У Фионы сейчас всё гниет внутри и не из-за алкоголя, а всё из-за тебя. Ты не заслужил её любви, не заслужил её заботы. Ты, черт возьми, не заслужил этого места, оно слишком чистое для твоего грязного тела. — Её окончательно свернуло не туда. Девушка надеялась на хороший исход разговора с пустотой, но что-то пошло не так. — А знаешь, мне плевать как ты. Там тебе... лучше — всё же этот набор букв выдавился из её уст. — Гори в аду, исчадие зла...

***

[От лица Анастасии]

Я иду домой, пиная сухой снег. Какой же сегодня мрачный день, несмотря на то, что солнце жарит. Особенно плохой для Миллеров... Да и для меня тоже. Мне искренне жаль их, но, видимо, я никогда не пойму их утрату. Кого им сейчас?

Глаза опущены, все мысли лишь о друзьях. Мир вокруг исчез, осталась одна я и мои размышления. Вдруг, мой лоб сталкивается с чем-то или кем-то.

— Ну вот и мы и встретились, золотко.

До боли знакомый голос заставляет встать в ступор. А когда он отстранился, я убедилась в своих догадках. Шок, наверное, искажает моё лицо, делая его кривым. Этот день явно решил потешиться над нами. Его никто из нас никогда не забудет... Отныне, 26 февраля – день «страшных снов».