Нарисуй мне любовь

Одиннадцать месяцев спустя...

Роан

Когда мне было девять лет, я жил с одной милой пожилой парой. Это были лучшие годы моей жизни, потому что мои опекуны заботились обо мне и показали, что такое любовь на самом деле. И однажды дедушка Пак сказал мне: «Роан, сынок, запомни, когда ты встретишь ту самую девушку, то твой мир больше не будет прежним. Он станет ярче, интереснее и увлекательнее. Ты увидишь невероятные краски, станешь сильнее и поймёшь своё предназначение. Именно с правильной для себя девушкой ты откроешь в себе невероятный дар. Дар любви. И когда такое случится, не анализируй, не бойся и не предугадывай будущее, чувствуй, сынок, чувствуй каждую минуту своей жизни, потому что она будет всегда особенной и не похожей на предыдущую. Но если ты потеряешь ту самую девушку, то потеряешь и часть себя. Ты забудешь, что такое любовь. Твои краски станут скучными и однообразными. Женщины созданы для того, чтобы украшать наш мужской мир. Они наши яркие краски любви».

Я пронёс эти слова через годы, пока однажды вся комната не озарилась ярким свечением, когда в неё вошла ОНА. Я даже сам не понял, что произошло с моим миром, потому что, действительно, начал видеть невероятные оттенки, о которых никогда не знал. С той поры открылись мои любовь и страсть к рисованию.

Но когда ОНА ушла, то мой мир снова стал обычным. Я потерял своё вдохновение. Я потерял малый процент надежды на то, что могу ещё немного посмотреть в её глаза и насытиться собственными чувствами к ней. Казалось, что я умер, и вместе со мной умерло моё вдохновение.

— Роан, тебе нужно поучаствовать в каком-нибудь благотворительном проекте. О тебе начали забывать, и это сильно отразилось на твоей популярности, как и на заказах.

Перевожу взгляд с пустого холста на своего менеджера и друга, Зельфа Клейптона, и обратно возвращаю его на белое полотно.

— Я выбрал несколько вариантов, чтобы ты мог посмотреть, что тебе понравится больше всего. А также я уже связался с парочкой заказчиков, которые готовы организовать для тебя выставку в Женеве в следующем году. Но для этого тебе нужно снова заявить о себе, — продолжает Зельф.

Я не могу работать с тех пор, как Моник исчезла из моей жизни. Каждый день прокручиваю в голове последние минуты, когда я видел её живой. Она была так расстроена и зла на меня, эту жизнь и Тэйта, а я ничего не сделал для того, чтобы остановить её. Я потерял женщину, которую любил много лет. Любил тихо и незаметно. Я любил её осторожно и с опаской, что она всё поймёт. Любил её всем своим сердцем. И я уже скоро год, как в трауре.

— Роан, — Зельф щёлкает пальцами перед моим лицом.

— Хорошо. Выбери сам что-нибудь, мне всё равно, — отвечаю, скатываясь с высокого стула, и направляюсь на кухню. Открываю холодильник, но не хочу есть. Я наливаю себе воды и не хочу пить.

— Мужик, так нельзя. Ты не виноват в том, что она погибла. Это был несчастный случай, — произносит Зельф, стоя у меня за спиной.

— Если бы я остался и поддержал её. Если бы я не бросил её и сказал, что Тэйт не тот мужчина, который ей нужен. Если бы я не струсил и не побоялся разрушить её счастье. Если бы я знал, что она была несчастна. Если бы я... и таких «если бы» у меня много, Зельф. Очень много. Я до сих пор не верю в то, что моя Моник погибла. Я был на её могиле. Я приношу туда цветы каждую неделю и не верю. Я всё ещё жду, когда услышу её смех или голос. Жду, что Моник выйдет из-за дерева и скажет, что она просто хорошо пряталась. А она любила играть в прятки. Её всегда было сложно найти, а я нашёл и потерял. Не могу смириться с её смертью. Не могу, — горько скулю и с силой тру глаза.

— Страданиями ты её не вернёшь. Ты, вообще, её не вернёшь. А если продолжишь в том же духе, то разоришься. Ты и так перестал работать. Мы продали уже всё, что могли. Оглянись, Роан, вряд ли бы Моника была бы рада видеть тебя в таком состоянии. Она ведь не виновата в том, что рейсовый автобус перевернулся, и шофёр не справился с управлением. Такое случается и, к сожалению, довольно часто. Но ты можешь взять себя в руки и начать работать. Ты можешь вернуть её для себя в портретах, в цветах и в красках. Ты можешь быть к ней ближе таким образом.

Попытка воззвать к памяти Моник для меня словно гром среди ясного неба. Моё сердце раскалывается каждый раз, когда я вспоминаю о том страшном дне. Я через силу улыбался каким-то случайным женщинам на вечеринке в честь открытия моей новой выставки. Я пил шампанское и был одет в свой самый дорогой костюм. На мой счёт падали приличные денежные суммы. И в этот момент мне позвонил Тэйт. Он рыдал в трубку и сообщил мне, что Моник погибла. Я видел её только вчера. Касался её нежной кожи и дышал сладким ароматом вишни. А потом она умерла. Вот так просто. И с того дня всё для меня закончилось, а вот для Тэйта нет. Он снова женился. Тэйт быстро оправился от потери Моник, и у него появился сын. А я? А я больше не общаюсь с ним. Я ненавижу своего бывшего лучшего друга из-за того, что он отпустил и дал ей возможность уйти. Есть женщины, которых запрещено отпускать. Есть такие, которые своим уходом, забирают всю твою душу.

— Моник любила детей. Она так хотела стать матерью, — бормочу я.

— У меня есть две детских больницы, которые готовы принять на работу художника для того, чтобы тот расписал стены этих учреждений, — быстро вставляет Зельф.

— Хорошо. Выбери ту клинику, которая расположена подальше отсюда. Мне нужно выбраться из этого ада, но ненадолго. Скоро день рождения Моник, и я хочу провести этот день с ней, — шепчу я.

— Я тебя услышал. Как только я подготовлю все документы и закажу тебе билеты, то позвоню, — произносит Зельф, затем хлопает меня по спине и оставляет одного.

Я снова сажусь за мольберт. Смотрю на него и уже в который раз пытаюсь нарисовать Моник. Я всегда отказывался её писать, потому что люди меняются и довольно сильно после того, как их запечатлеют на холсте. Я видел тому доказательства сотню раз. Самый яркий пример — Тэйт. Я виню себя за то, что написал его портрет и открыл врата ада в жизнь Моник. Именно с той поры Тэйт начал хорошо зарабатывать, а Моник стала для него куклой, которой он всегда был недоволен. Я никогда не понимал, как так можно? Если ты любишь женщину, то любишь её всю. Тебе не хочется её менять и причинять ей боль. Тебе хочется только быть рядом с ней.

Не знаю, почему я никогда не говорил о своих чувствах к Моник. Я видел влечение Тэйта к ней, но это была не любовь. Моник всегда была красавицей. Её шелковистые волосы цвета пшеницы были необузданными и вились кудряшками. Её голубые глаза всегда сверкали любовью ко всему этому миру. Её фигура была идеальной. Она была именно той женщиной, которой должны восхищаться, возносить её красоту, воспевать каждую её родинку и мягкий, тёплый голос. Конечно, я злюсь на себя за то, что всегда пытался не давить на Моник. Я был ей другом, братом и подушкой безопасности. Я уделял время только ей, а потом... потом она стала чужой, но я всё равно был рядом. Мне было плевать, главное, чтобы она улыбалась. Единственный раз, когда я намекнул ей о том, что люблю её и мечтаю о ней, был день её тридцатилетия. Я много выпил, потому что за день до этого Тэйт узнал о том, что какая-то девица от него залетела. Мне было сложно скрывать правду от Моник, но я всё же терпел. Эта неприятная ситуация словно ломала мои кости от желания всё рассказать ей и забрать её себе. Да, это эгоистично, но я просто мечтал о нас. И я увидел нечто иное в её глазах в тот момент, когда она всё узнала. Я увидел облегчение и свободу. Почему я не помог ей раньше? Почему?

— Итак, тебя утвердили на работу в госпитале Святой Валентины, в Нэшвилле.

Бросаю удивлённый взгляд на Зельфа, упаковывая кисти в сумку.

— Да, я знаю, что это совсем не то, что ты ожидал, но сейчас много юных дарований, и все они стремятся стать знаменитыми. Мне пришлось даже доказывать, что ты справишься с работой. Хотя она бесплатная, но для тебя выделят целый разворот в «Нью-Йорк Таймс». Это я тоже узнал. Все, кто работают в благотворительной сфере, обожаемы людьми. Поэтому я уже забронировал для тебя разворот и оплатил его. Это отличный вариант. А также я снял для тебя там номер в небольшом, семейном отеле. Так ты быстрее поймёшь дух этого города и найдёшь своё вдохновение.

— Как долго продлится проект? — спрашиваю я.

— Примерно пару месяцев.

— Зельф! Я же просил тебя!

— Я знаю, что день рождения Моники на следующей неделе, поэтому забронировал для тебя билеты обратно в Нью-Йорк на сутки. Ты побудешь здесь и потом сразу вернёшься, — быстро заверяет меня он. — Я уже дал согласие на твоё участие в благотворительном проекте, Роан. Ты не можешь отказаться, это уничтожит твою репутацию.

— Хорошо, мне это подходит, — нехотя киваю я.

— Краски и всё остальное тебе предоставит больница.

— Потрясающе, — бормочу я.

— Брось, тебе это пойдёт на пользу. Немного развеешься, насладишься природой и отдохнёшь. Пора возвращаться в строй, Роан. Нельзя всю жизнь находиться в трауре.

— Ты не понимаешь...

— Я твой лучший друг и всё понимаю, поэтому уверен, что Нэшвилль — то, что тебе нужно. К тому же они единственные, кто согласились тебя взять.

— Я так плох?

— Нет, но у тебя множество конкурентов. Докажи им, что ты лучший. Создай, как и раньше, нечто потрясающее.

— Как раньше уже не будет.

— Но и не рисуй ничего мрачного. Это детское отделение, ты сам попросил, — наставляет меня Зельф.

Кажется, я поторопился выйти в люди. Не хочу никуда идти. Я хочу пытаться воссоздать красоту Моник и запечатлеть её на холсте, но у меня пока это не получилось. Я не понимаю, в чём дело. Я помню каждую чёрточку её лица, но рука не рисует.

Прилетаю в Нэшвилль уставшим, уничтоженным и всё ещё в трауре. Моя чёрная одежда сильно выделяется среди той, что носят местные, но мне всё равно. Я доезжаю до небольшого гостевого дома, в котором меня встречает милая пожилая пара. Это чертовски жестоко. Владельцы гостиницы напоминают мне моё детство. Запах выпечки возвращает меня на кухню в то время, когда готовила Моник. Яркие краски режут глаза. Милые безделушки, расставленные на тумбочке, разрывают моё сердце, потому что Моник любила разглядывать их на ярмарках, и я покупал ей на свои жалкие гроши то, что она хотела. Чёрт, сейчас всё это для меня сложно.

Следующим утром мне приходится доехать до госпиталя, в котором мне предстоит работать. У меня жутко болит голова. Виски давит. Мне бы выпить, но я давно уже перестал заглушать боль алкоголем. Давно... пару месяцев. Не скажу, что я точно не вернусь к этому варианту.

Меня встречает заведующая детского отделения — суровая и резкая женщина в годах. Она скептически оглядывает мои потёртые чёрные джинсы, такую же чёрную футболку, которая была на мне в тот день, когда я видел Моник в последний раз. Я точно ей не понравился. Наверное, стоило побриться или же помыться. Хотя вряд ли бы я ей понравился, вообще. Я особо не вслушиваюсь в то, что мне рассказывают о детском отделении, хотя это помогло бы мне в работе. Смотрю на младенцев за окном, и моё сердце болит. Я так хотел ребёнка от Моник. Я хотел семью с ней. Хотел быть любимым и любить её. Я мечтал.

— Мистер Мейфейр, вы идёте? Я покажу вам те стены, которые мы готовы отдать под ваше... творчество.

Да пошла ты. Я был одним из самых популярных художников в Европе и Америке, а теперь... теперь я дерьмо, с которым даже не считаются. Я бы мог и не работать. Мои счета остались практически нетронутыми с той поры, как погибла Моник. Я больше не путешествовал. Я продал даже мебель в своём коттедже, потому что она стала для меня чужой. Жизнь тоже стала чужой.

— Итак, я хочу видеть здесь что-нибудь консервативное, а не эти модные штучки с порнографией. Дети должны расти в здоровой обстановке. У меня есть распечатки вариантов картин, — мне суют в руки листы с примитивными картинками солнца, пчёлок и другой ерунды. Я не буду это рисовать. Это унижает меня, как профессионала.

— Для начала я бы хотел осмотреть стены и снять с них мерки. У меня есть условие, о котором мой менеджер должен был предупредить вас, — сухо отвечаю.

— Да, никто не должен мешать вам и видеть то, что вы творите, — с явным презрением отвечает она. — Делайте то, что вам нужно, но обещаю, что если мне не понравится, то я с радостью дам интервью о вашей некомпетентности. Приступайте, когда хотите, вы должны вписаться в бюджет. Деньги заберёте в бухгалтерии, и я хочу получить все чеки. Все, мистер Мейфейр.

Закатываю глаза и вынужденно киваю.

Эта дама даже не прощается, а просто уходит от меня. Прекрасно. Почему она меня возненавидела? Плевать. Я сам себя ненавижу.

Ещё какое-то время я просто стою и пялюсь на жёлтые стены, от которых меня начинает тошнить. В моей голове нет абсолютно никаких идей, что я буду делать.

— Мне больно, — хнычет какой-то ребёнок у меня за спиной.

— Милый мой, ещё немного, и доктор посмотрит твой животик. Ты съел грязь, а я предупреждала тебя, что не все сказки это правда.

От ласкового женского голоса в моей голове начинает шуметь.

— Я боюсь доктора. Он поругает меня.

— Я буду с тобой. И если кто-нибудь тебя поругает, то мы его заколдуем.

Я медленно оборачиваюсь и вижу женщину, несущую на руках мальчика лет пяти. Её светлые, цвета пшеницы волосы, с белыми и розовыми прядями, собраны в высокий хвост. Эти волосы перебирают маленькие пальчики мальчика. Но голос... голос взрывает моё сердце.

— Моник! — с болью в голосе выкрикиваю я.

Женщина замирает на секунду, а потом разворачивается. Яркие голубые глаза распахиваются от ужаса и страха, когда их взгляд встречается с моим.

Какого чёрта? Кажется, я впервые за всю свою жизнь сейчас рухну на пол.