43
Квартира встретила Наташу гулкой тишиной. Обычно здесь пахло кофе, который Нугзар заваривал по утрам, его шампунем, оставлявшим легкий древесный аромат на подушке, и просто им, уютом, который они создали вдвоем. Сейчас пахло только пылью и затхлостью закрытого помещения. Три дня. Его не было всего три дня, а жизнь уже выцвела.
Она медленно прошла в спальню, остановилась у кровати. Простыни были смяты с той самой ночи, когда он ушел на крышу. Она не позволяла себе их трогать, словно боялась стереть последнее тепло его тела.
Наташа опустилась на пол, прислонившись спиной к кровати. Расследование шло своим чередом. Лазарев сидел в камере, Гайдукевича искали, но она... она была выключена. Механически выполняла обязанности, отдавала распоряжения, но внутри была пустота. Только боль, острая, как заноза, напоминала, что она еще жива.
Взгляд упал на его старый рюкзак, который Нугзар всегда брал с собой на работу. Он остался в прихожей, когда его увели. Почему-то она не решилась его выкинуть или отдать на экспертизу. Просто занесла в спальню и поставила в угол.
Сейчас, в приступе отчаяния, ей захотелось прикоснуться к чему-то его. Она подползла к рюкзаку, расстегнула молнию. Внутри были старые блокноты, пара флешек, смена одежды. И в самом низу толстая тетрадь в кожаном переплете. Наташа узнала её. Он часто писал в ней по ночам, когда думал, что она спит. Она думала, это рабочие записи.
Она открыла наугад. И замерла.
Почерк был его – мелкий, аккуратный, с наклоном влево. Но это были не отчёты, не схемы.
«Сегодня она снова назвала меня идиотом. Но когда она это говорит, её левая бровь чуть приподнимается, а в уголках губ прячется улыбка. Идиот – это у неё "я тебя люблю". Только я пока не знаю, догадалась ли она сама об этом переводе».
Сердце пропустило удар. Она перевернула страницу.
«У неё есть привычка: когда она пьёт кофе, сначала долго держит кружку в ладонях, греет руки. Даже если кофе обжигающий. Она смотрит в окно и о чём-то думает. Интересно, о чём? Обо мне? О работе? Или просто о том, что за окном? Я хочу спросить, но боюсь разрушить момент. Это только моё. Моё право – просто смотреть».
Слёзы начали застилать глаза. Она перелистывала страницу за страницей, и каждая была о ней.
«Она не любит, когда я собираю волосы в хвост. Говорит, что я похож на "серьёзного парня из девяностых". Но когда я распускаю их, она подходит и запускает в них пальцы. У неё это получается лучше, чем у любого парикмахера. Я специально не завязываю их, когда мы дома. Жду».
«Сегодня она уснула у меня на плече. Я боялся дышать, чтобы не разбудить. Час просидел не шевелясь. Плечо затекло, но это был лучший час в моей жизни. Я смотрел, как шевелятся её ресницы во сне, и думал: если это всё, что мне отпущено, я возьму это с собой. Туда, куда иду».
— Нугзар, — выдохнула она. Имя прозвучало как молитва.
Она перевернула ещё несколько страниц и вдруг наткнулась на запись, сделанную явно позже других. Более твёрдым, словно решительным почерком. Датированную тем самым утром, когда он ушёл на крышу.
«Наташа. Если ты читаешь это, значит, я не смог сказать тебе всё лично. Значит, стены снова сомкнулись. Прости меня. За ложь молчанием. За то, что втянул тебя в свой проклятый вихрь. За каждую слезу, которую ты из-за меня прольёшь. Я не заслужил ни твоего доверия, ни твоих рук в моих волосах, ни твоего смеха. Но я взял. Потому что был слаб. Потому что ты была единственным, ради чего хотелось быть хоть немного лучше».
Слезы хлынули потоком. Она прижала тетрадь к груди, чувствуя, как бумага впитывает влагу.
«Ты спрашивала, почему я запоминал всякие глупости. Потому что это было настоящее. Не схемы, не убийства, не ложь. Твоя ямочка, когда ты злишься. Твой взгляд на чашку кофе, прежде чем сделать первый глоток. Твоё "идиот", сказанное так, что оно звучало как "родной". Это было моё. Моё единственное, украденное у вселенной сокровище».
Она читала дальше, сквозь слёзы, сквозь всхлипывания, которые не могла остановить.
«Любить тебя – это самое правильное и самое неправильное, что я совершил в жизни. Я не прошу ничего. Просто знай: всё, что было между нами, для меня было свято. И если где-то есть справедливость, она пощадит тебя. Оградит от всей этой грязи, что я за собой принёс».
— Глупый, — прошептала она. — Какой же ты глупый. Я не хочу, чтобы меня ограждали. Я хочу быть с тобой.
«Будь счастлива. С тем, кто будет достоин. Кто будет приходить домой не с кровью под ногтями, а с цветами. Кто будет рассказывать тебе не о трупах, а о своих планах. Живи. Я буду за тебя держаться там, куда отправлюсь, только ради этого».
Последние строчки плыли перед глазами.
«Прощай, мой капитан. Мой свет. Моя Натали».
Она захлопнула тетрадь и зарыдала в голос, уткнувшись лицом в его рюкзак, вдыхая запах, который уже начинал выветриваться. Всё, что он чувствовал, всё, что он не решался сказать, было здесь. На этих страницах. Каждая запись дышала любовью – такой тихой, такой огромной, что она не вмещалась в груди.
— Я тоже люблю тебя, — шептала она в перерывах между всхлипами. — Я тоже… идиот…
Она не знала, сколько просидела так. Может, час. Может, больше. В какой-то момент зазвонил телефон. Эд. Она не ответила. Потом Даня. Потом Миша. Мир за пределами этой комнаты перестал существовать.
Только когда за окном начало темнеть, она поднялась. Ноги затекли, глаза опухли, но внутри появилось что-то новое. Не пустота – решимость. Он написал: «Живи». Она будет жить. И она будет бороться. За него. За них.
Она перечитала последнюю запись ещё раз. «Моя Натали». Никто и никогда не называл её так. Только он.
Она взяла телефон и набрала Эда.
— Эд, мне нужна помощь. Нужно найти адвоката. Самого лучшего. И нужны все материалы по делу Нугзара.
— Наташ, ты уверена? Это может повредить твоей карьере…
— Плевать. Я вытащу его. Во что бы то ни стало.
Она положила трубку и посмотрела на тетрадь. Теперь это была не просто вещь. Это было обещание. Ему. И себе.
— Я дождусь, — прошептала она. — Я вытащу тебя. И мы ещё будем пить кофе по утрам, идиот. И ты будешь распускать свои дурацкие кудри, чтобы я их трогала.
За окном зажглись фонари. Город жил своей жизнью. А она начинала новую – без него, но ради него. Сжимая в руках его дневник, его любовь, его прощание, ставшее для неё началом.