44
Корпоратив в честь закрытия дела «Славян» проходил в ресторане на набережной. Столы ломились от закусок, шампанское лилось рекой, коллеги смеялись, чокались, хлопали друг друга по плечам. Наташа сидела в углу, сжимая в пальцах бокал с вином, и чувствовала себя чужой на этом празднике жизни.
Прошел месяц. Целый месяц без него.
Дело закрыли. Лазарев сидел в камере, давал показания, пытался торговаться. Гайдукевича нашли, он подтвердил всё: и свою роль анонима, и причастность Лазарева, и непричастность Нугзара к убийствам. Нугзара должны были освободить. Должны были. Но бумаги ходили по инстанциям, а дни тянулись бесконечной чередой серых, пустых утрат.
Наташа поднесла бокал к губам, сделала глоток. Вино было терпким, но вкуса она не чувствовала. Как и всего остального последние четыре недели.
— Наташ, ты чего в углу сидишь? — Эд подсел к ней с тарелкой оливье. — Иди, повеселись. Дело закрыли, убийца за решеткой, всё хорошо.
— Хорошо, — машинально повторила она. — Иди, я догоню.
Эд посмотрел на неё с беспокойством, хотел что-то сказать, но передумал. Только вздохнул и отошёл. Они все старались её поддержать. Даня приносил кофе, Миша подкидывал смешные видео, Эд брал на себя часть работы. Но ничто не могло заполнить пустоту, которую оставил после себя один человек. Человек, который писал о ней в дневнике, запоминал её привычки, называл «моя Натали». Человек, которого она вытащила из петли на крыше, а потом сама заковала в наручники.
Она осушила бокал и потянулась за шампанским. Налила полный, выпила залпом. Голова закружилась, но легче не стало.
— Капитан, вы сегодня в ударе, — заметил кто-то из коллег. — Не переборщите.
— Не переборщу, — ответила она, наливая снова.
В какой-то момент она поняла, что задыхается в этом шуме, в этих улыбках, в этом фальшивом веселье. Она поднялась, пошатываясь, и направилась в сторону туалета. Ноги плохо слушались, коридор казался бесконечным. Она толкнула дверь, зашла внутрь, оперлась о раковину. Посмотрела в зеркало: на неё смотрела чужая женщина. С распухшими глазами, бледная, с размазанной тушью.
— Дура, — сказала она своему отражению. — Дура какая.
Слёзы потекли сами собой. Она не пыталась их остановить. Слишком долго держала. Слишком долго была сильной. Слишком долго делала вид, что всё в порядке.
Она не слышала, как открылась дверь. Только почувствовала, как чья-то рука осторожно коснулась её локтя. Наташа резко обернулась, готовая отбиваться, и замерла.
В дверях стоял Нугзар.
Не в тюремной робе, не в сером, казённое, а в своей обычной одежде, тёмной рубашке, расстёгнутой у ворота. Длинные кудри распущены, как она любила. Лицо бледное, осунувшееся, но глаза такие же живые, тёплые, любимые.
— Ты... — выдохнула она, не веря своим глазам. — Ты здесь? Как?
— Освободили. Сегодня утром. — Его голос был тихим, хрипловатым. — Все обвинения сняты. Я могу продолжать работу. Следователем.
Она смотрела на него, не в силах вымолвить ни слова. Слёзы текли по щекам, но она их не вытирала. Боялась, что если моргнёт, он исчезнет. Окажется галлюцинацией, порождённой вином и отчаянием.
— Наташа, — он сделал шаг вперёд, осторожно, будто боялся её спугнуть. — Я не знаю, сможешь ли ты меня простить. За всё. За ложь. За то, что не сказал. За то, что заставил тебя пройти через всё это.
— Нугзар... — прошептала она.
— Я люблю тебя, — сказал он, и в этих словах не было ни капли сомнения. — Я люблю тебя больше жизни. Но я понимаю, если ты не захочешь меня больше видеть. Если для тебя всё это было слишком тяжело. Если ты не готова... я вернусь в Москву. Исчезну из твоей жизни. Навсегда. Только скажи.
Тишина повисла между ними. Наташа смотрела на него,а в голове проносились обрывки его дневника: «Если ты читаешь это, значит, я не смог сказать тебе всё лично». Он был готов исчезнуть. Снова. Как тогда, на крыше. Решить за неё.
— Нет, — вырвалось у неё. — Нет, чёрт возьми! Хватит!
Она бросилась к нему, обхватила руками, прижалась так сильно, будто хотела стать частью его. Он вздрогнул, не ожидая, а потом обнял в ответ, крепко, до боли, уткнувшись лицом в её волосы.
— Хватит уходить, — говорила она сквозь слёзы. — Хватит решать за меня. Ты спросил, готова ли я? Готова. Готова простить, готова забыть, готова начать сначала. Всё, что угодно. Только не уходи. Мне хватило одного раза. Больше я этого не переживу.
— Наташа... — голос его дрогнул.
— Я хочу с тобой семью, — выпалила она, поднимая голову и глядя ему в глаза. — Я хочу детей. Хочу просыпаться рядом с тобой каждое утро. Хочу, чтобы ты делал мне этот дурацкий кофе и дарил цветы. Даже если они будут ужасными. Но есть одно условие.
— Какое? — он почти не дышал.
— Честность, — твёрдо сказала она. — Полная. Даже если это больно. Даже если это страшно. Никаких больше тайн. Никакого молчания. Мы говорим друг другу всё. Идёт?
Он смотрел на неё долгим, изучающим взглядом. Потом на его губах появилась та самая редкая, тёплая улыбка, которую она так любила.
— Идёт, — ответил он. — Всё. Честно. Я люблю тебя. Это первое. Второе – я обещал тебе отпуск. Ты помнишь?
— Помню, — она улыбнулась сквозь слёзы. — Песочные замки и мороженое.
— И цветы, — добавил он. — Много цветов. Таких, которые тебе понравятся. Я научусь выбирать, дорогая
— Ты уже научился, — она коснулась его щеки. — Те, что ты дарил потом... они были прекрасны.
Он накрыл её ладонь своей.
— Прости меня. За всё, любовь моя
— Я уже простила, — она привстала на цыпочки и поцеловала его. — Ещё в тот день, когда нашла твой дневник.
Он замер.
— Ты... читала?
— Всё. От корки до корки. — Она провела пальцами по его губам. — «Моя Натали». Никто меня так не называл.
— Ты и есть моя Натали, — он поцеловал её в лоб. — Моя. Единственная.
Они стояли обнявшись в маленьком туалете ресторана, и это было самое правильное место на свете. Потому что они были вместе.
— Нугз, — она отстранилась, вытирая остатки слёз. — Ты голоден?
— Умираю с голоду, — признался он. — В СИЗО кормят, но...
— Идём, — она взяла его за руку. — Там столы ломятся. И шампанское. И коллеги. Они будут рады тебя видеть.
— А ты?
— Я больше всего, — она сжала его руку. — Идём. Нам есть что отметить.
Они вышли из туалета, и весь коридор, казалось, залил свет. В зале, увидев их, замолчали. Эд, Даня, Миша, все, кто знал, кто переживал, кто ждал. А потом раздались аплодисменты.
— Майор! — крикнул Даня. — Живой!
— Нугзар! — Эд бросился к ним, хлопнул по плечу. — А мы уж думали...
— Я тоже думал, — усмехнулся Нугзар. — Но вот он я.
Миша подошёл, молча пожал руку. В его взгляде было уважение и облегчение.
— Садись, — сказала Наташа, увлекая Нугзара к столу. — Ты должен поесть.
Он сел, и она пододвинула к нему тарелку, положила еду, налила чай. Все смотрели на них, улыбались, перешёптывались. Но им было всё равно. Они смотрели только друг на друга.
— Наташка, — тихо сказал он, — я вернусь в Москву. Надо закончить дела. Но я вернусь. К тебе. А захочешь – возьму тебя с собой. Не долго. Обещаю. — Он поцеловал её пальцы. — Я хочу, чтобы мы больше не расставались.
— И не будем, — ответила она. — Больше никогда.
Вечер тянулся долго. Смеялись, пили, вспоминали. Нугзар рассказывал, как его освободили, как Гайдукевич дал показания, как бумаги наконец завизировали. Говорил спокойно, без надрыва, но Наташа чувствовала, что ему тяжело. И была рядом. Держала за руку под столом, касалась плечом, улыбалась. Просто быть рядом. Этого было достаточно.
Позже, когда гости начали расходиться, они вышли на набережную. Ветер дул с реки, холодный, но приятный. Нугзар накинул ей на плечи свою куртку.
— Замёрзла?
— Нет. С тобой тепло.
Он обнял её, прижимая к себе.
— Спасибо, что дождалась.
— Спасибо, что вернулся. — Она подняла голову. — И больше не уходи. Ладно?
— Никогда, — пообещал он. — Это была последняя разлука.
Они стояли на набережной, глядя на отражения огней в тёмной воде. И впервые за месяц Наташа чувствовала, что жизнь продолжается. Что у них есть будущее. Что они справятся.
— Нугз, — вдруг сказала она. — А ты действительно умеешь строить песочные замки?
— Лучше всех в Москве, — серьёзно ответил он. — Но придётся ехать на море, чтобы проверить.
— Это угроза?
— Это обещание, — он поцеловал её в макушку. — Как только уладим все дела.
— Я буду ждать, — она улыбнулась. — Теперь я умею ждать.
— А я умею возвращаться,
Они стояли обнявшись, и ветер трепал его длинные кудри, и пахло рекой и свободой. Впереди было много работы: восстановление, бумаги, переезд, новая жизнь. Но это была их работа. Их жизнь. И они встретят её вместе. Как и обещали.