11
Полковник Марков вызвал Наташу в кабинет на следующий день после их неудачной вылазки в лесопарк. Георадар и саперы ничего не нашли, кроме ржавой консервной банки времен СССР. Ощущение было такое, будто они идут по следу, который кто-то мастерски стирает прямо у них перед носом.
Марков на этот раз не был просто строг. Он был… озадачен. И это пугало больше, чем гнев. Он сидел за столом, вертя в пальцах дорогую шариковую ручку, и смотрел не на Наташу, а куда-то в пространство перед собой.
— Лазарева, садитесь, — сказал он неожиданно мягко.
Она села, насторожившись. Костыли поставила рядом.
— Вы знаете, ко мне сегодня поступил… не совсем обычный звонок, — начал он, откладывая ручку. — Из Москвы. Не из нашего Главка, а… выше. Значительно выше.
Наташа почувствовала, как холодеют ладони.
— Собеседник был немногословен. Суть сводилась к следующему: майор Гибадуллин находится в нашем городе на служебном задании, и любое посягательство на его достоинство, профессиональную репутацию или попытка «выдавить» его из оперативной группы будет расценено как саботаж расследования и неисполнение приказа. Более того, — Марков наконец посмотрел на нее. В его взгляде читалось нечто вроде усталого понимания, — если майор по каким-то причинам покинет группу, нас всех – меня, вас, ваш отдел – ждет такая кадровая и служебная проверка, что… в общем, вы поняли. «Мама не горюй» – это были почти дословные слова.
Он тяжело вздохнул.
— Я не знаю, какие у него там связи или кто стоит за его спиной. И знать не хочу. Но факт, капитан, таков: вы должны вернуть его. Независимо от личных отношений. Независимо от того, кто прав, кто виноват в вашей ссоре. Он должен числиться в оперативной группе. И желательно работать. Иначе нас разберут по винтикам, а дело передадут совсем другим людям. Вам это нужно?
Наташа сидела, сжав кулаки так, что ногти впивались в ладони. Унижение было огненной волной, накатившей изнутри. Ее заставляют. Под угрозой карьеры всего отдела, ее людей, ее начальника, ее собственной – ее заставляют вернуть того, кого она выгнала, кого она презирала всем нутром.
— Товарищ полковник, — голос ее звучал хрипло, — он сам снял себя с дела. Он не хочет работать.
— Убедите его, — коротко сказал Марков. — Это теперь ваша задача. Найдите подход. Извинитесь, если надо. Но майор Гибадуллин должен вернуться к расследованию. Формально и фактически. Это приказ.
Он произнес последнее слово с такой нехарактерной для него тяжестью, что стало ясно – отступать некуда.
Долгий, мучительный вечер Наташа провела в борьбе с собой. Гордость кричала: «Ни за что! Уволюсь!». Разум холодно напоминал: «Уволишься – подведешь Маркова, который тебя всегда покрывал. Оставят без работы Эда, Даню, Мишу. Дело утонет, убийца останется на свободе, а третий вожак умрет». И был еще тот голос, тихий и надоедливый, который шептал о странном спокойствии Нугзара, о его таблетках, о подростке с фотографии и безумной догадке, что связывала их.
На следующее утро, бледная, с темными кругами под глазами, она стояла у двери его квартиры. Не звонила, просто стояла, собираясь с духом. Потом резко, почти отчаянно, нажала кнопку звонка.
Он открыл быстро, будто ждал кого-то. И снова тот же образ: простые домашние вещи, босые ноги, пустой, отрешенный взгляд. Он даже не удивился, увидев ее.
— Наталья Игоревна. Входите.
Квартира была еще пустее, чем в прошлый раз. Чемодан стоял собранный у двери.
— Собираетесь? — не удержалась она, переступая порог.
— Нет. Просто на случай. Так спокойнее, — он ответил, предлагая ей стул у единственного стола. Сам остался стоять, прислонившись к подоконнику. — Чем могу помочь?
Он был вежлив. Безупречно, холодно вежлив. И в этой вежливости не было ни капли прежнего сарказма или высокомерия. Была лишь непроницаемая стена.
Наташа, преодолевая ком в горле, начала говорить. Говорила о приказе, о звонке из Москвы, о необходимости его возвращения. Голос ее звучал натянуто, фальшиво. Она не просила. Она излагала требование сверху.
Нугзар слушал, не перебивая. Когда она закончила, он медленно покачал головой.
— Нет.
— Что «нет»? — вырвалось у нее. — Вы слышали, что я сказала? Это приказ!
— Я слышал, — он сказал тихо. — Но мой ответ – нет. Я не вернусь в отдел.
В его спокойствии была железная, негнущаяся решимость.
— Но почему?! — крикнула она, вскакивая, забыв про костыль. — Вы хотите, чтобы всех нас разогнали? Чтобы дело похоронили?
— Дело не похоронят, — возразил он. — Вы движетесь. Медленнее, чем могли бы, но движетесь. Нашли связь с детским домом, вышли на лес, проверяете версии. Вы – хорошая команда. Сплоченная. А я… — он сделал едва заметную паузу, — я вношу диссонанс. Я нарушаю ваш коллектив. Своим присутствием, своими методами, самой своей личностью. Я это понял. Поэтому правильное решение – чтобы вы работали сами. Без помех.
— Вы нарушаете приказ! — попыталась она давить на служебное.
— Приказ о моем назначении мне отдан лично. Его же могу и отменить, доложив о невозможности эффективного взаимодействия с местным составом. Рапорт уже готов, — он кивнул в сторону ноутбука. — Я не бросаю дело. Я отдаю его вам. Полностью. Это честнее.
Наташа стояла, чувствуя, как почва уходит из-под ног. Все ее козыри – приказы, угрозы, даже попытка апеллировать к профессиональному долгу – разбивались о его ледяное, рациональное решение. Он не злился. Он не упрямился. Он просто… отказывался.
От бессилия и накопившейся ярости ее прорвало.
— А цветы?! — выкрикнула она. Вопрос прозвучал абсурдно и зло в этой стерильной комнате. — А эти ваши идиотские, пафосные цветы, которые вы продолжаете слать, даже когда ушли?! Это что, часть вашего плана по «ненарушению коллектива»? Посылать черные розы, когда люди гибнут?! Чтобы еще больше меня бесить?!
Нугзар наконец оторвал взгляд от окна и посмотрел на нее. По-настоящему посмотрел. И в его темных глазах она увидела не сарказм, а что-то вроде… удивления. И усталой грусти.
— Я не заказывал вам цветов, Наталья Игоревна, — произнес он четко. — С того дня, как ушел из отдела, я не отправлял вам ничего. Ни цветов, ни записок, ни анонимных советов. Я понял, что все мои методы… бесполезны. Или вредны. Я прекратил.
Тишина в комнате стала звонкой. Наташа замерла, переваривая его слова.
— Но… курьер… черные розы, пирожные… — пробормотала она.
— Не я, — повторил он. — Возможно, у вас есть другой тайный поклонник. Или… — он запнулся, и в его взгляде промелькнула тень чего-то острого, знакомого – того самого аналитического блеска. — Или это часть чего-то другого.
Ее мир перевернулся. Если не он… то кто? Кто знает ее адрес? Кто знает об их конфликте настолько, чтобы продолжать эту жестокую игру в «примирения»? Убийца? Тот, кто шлет анонимные улики? Или… кто-то третий?
Все ее злость, вся ненависть, которую она так лелеяла, вдруг оказалась направлена в пустоту. Он не слал цветы. Он не мстил. Он просто… ушел. И пытался, в своем ущербном понимании, не мешать.
Она медленно опустилась на стул. Внезапно она почувствовала себя невероятно усталой и глупой.
— Зачем вы тогда… раньше? Розы, лилии, герберы… Зачем?
Он отвернулся, снова глядя в окно. Его профиль казался вырезанным из тонкого, хрупкого фарфора.
— Я думал… это так делают. Когда хотят… — он искал слова, — исправить. Показать, что не враг. Я не умею по-другому. Меня не учили. — Он произнес это с такой простой, обезоруживающей прямотой, что у Наташи перехватило дыхание. — Я видел, что это не работает. Что вызывает только отвращение. Поэтому прекратил. Это было… логично.
«Меня не учили». Эти слова прозвучали как эхо из какой-то другой, темной жизни.
Наташа сидела, не зная, что сказать. Приказ Маркова висел в воздухе невыполненным. Но теперь он казался второстепенным. Первостепенным было то, что человек перед ней был не тем монстром-карьеристом, которого она выстроила в своей голове. Он был… потерянным. Таким же потерянным, как тот подросток на фотографии. И, возможно, так же глубоко вовлеченным в эту историю, но с другой стороны.
— Гибадуллин, — сказала она. В голосе не осталось злости, только вымученная, профессиональная твердость. — Приказ есть приказ. Мне все равно, какой рапорт вы написали. Вы нужны в деле. Формально. Я… — она сглотнула, — я гарантирую, что вам не будут мешать. Вы можете работать так, как считаете нужным. Отдельно от нас, если хотите. Но вы должны числиться в группе.
Он снова посмотрел на нее. Долгим, изучающим взглядом.
— Вам пригрозили, — понял он. — Из-за меня.
— Всем нам, — кивнула она. — Так что это уже не про наши амбиции. Это про выживание отдела и про шанс поймать убийцу. Помогите. Хотя бы формально.
Он молчал, казалось, целую вечность. Потом его взгляд упал на собранный чемодан.
— Хорошо, — тихо сказал он. — Формально. Я буду приходить в отдел. Получать материалы. Но работаю я один. И вы не вмешиваетесь в мои методы. И я не вмешиваюсь в ваши. Договорились?
Это была капитуляция. Но капитуляция на его условиях.
— Договорились, — выдохнула Наташа.
Он кивнул и снова отвернулся к окну, давая понять, что разговор окончен.
Она поднялась, взяла костыли, дошла до двери. Рука уже лежала на ручке, когда она обернулась.
— Нугзар Андреевич… Кто, по-вашему, шлет мне цветы?
Он не повернулся.
— Тот, кто играет в свою игру, — прозвучал его тихий, безжизненный голос. — И в которой мы все пешки. Будьте осторожны, капитан. Черные розы… это не знак внимания. Это предупреждение. Или насмешка.
Она вышла, закрыв за собой дверь. В голове царил хаос. Она добилась своего – он вернется. Но это была пиррова победа. Она смотрела на монстра и видела израненного человека. Она получила предупреждение о новой угрозе – таинственном отправителе цветов. И она по-прежнему не знала, кто стоит за анонимными сообщениями. И кто такой на самом деле Нугзар Гибадуллин.
Одно стало ясно: игра стала еще сложнее, а противников еще больше. И теперь ей предстояло работать бок о бок с самым загадочным из них, соблюдая хрупкое, враждебное перемирие, скрепленное приказом сверху и черными розами неизвестного отправителя.