8
Кабинет капитана Лазаревой напоминал поле после битвы, где вместо снарядов рвались слова. Они стояли друг напротив друга, разделенные ее столом, но пропасть между ними была шириной в пропасть.
Повод был пустяковым – разное видение тактики по задержанию Смирнова. Но, как спичка, брошенная в бензин, он мгновенно перерос во всепоглощающий пожар всего, что копилось неделями.
— Ваш план, майор, это не план, а самоубийственная авантюра! — Наташа, опираясь на костыль, врезала ладонью по столу, заставив подпрыгнуть чашку с остывшим чаем. — Бросать людей в темноте, без полноценной поддержки, на удачу? Это не смелость, это идиотизм!
Нугзар стоял неподвижно, только его пальцы слегка постукивали по папке с его расчетами. Его лицо было спокойным, но глаза метали ледяные стрелы.
— А ваш «план», Наталья Игоревна, — он произнес ее имя-отчество с ядовитой, сладковатой интонацией, — это типичная бюрократическая канитель, которая подарит убийце еще одни сутки, а Смирнову – шанс оказаться на вскрытии с таким же аккуратным проколом в шее. Вы предпочитаете протокол результату. Я наоборот.
— Результат? — она фыркнула. — Результат вашего подхода – моя нога в гипсе и ноль подозреваемых! Вы только и делаете, что критикуете, строите из себя всезнайку и ставите цветы на могилу рабочих отношений! Вы думаете, я не вижу ваших манипуляций? Вашего карьерного цинизма? Вы приехали поставить галочку и укатить в Москву героем, а нас оставить здесь разгребать последствия!
На мгновение в его глазах что-то дрогнуло. Что-то темное и болезненное. Но тут же скрылось за привычной броней сарказма.
— О, как проницательно. Да, я карьерист. Я циник. И да, я уеду. Потому что здесь, капитан, кроме красивых слов, командного душа и панического страха перед любым риском, я ничего не вижу. Вы так боитесь потерять своих «ребят», что готовы потерять дело. Вы так боитесь ответственности за чужую жизнь, что обрекаете на смерть того, кого должны спасти. Это не лидерство. Это опека над взрослыми людьми, которые заслуживают большего, чем быть мальчиками на побегушках у своей принципиальной капитанши.
Его слова попали в самую больную точку. Он говорил о ее страхах, о ее одиночестве, о ее гиперопеке над командой, которую он, черт возьми, подметил и теперь использовал как оружие.
— Вы… вы ничего не понимаете! — выкрикнула она. Голос ее сорвался. — Вы не понимаете, что такое ответственность за людей! Для вас все – пешки в вашей игре! Вы бесчеловечны, Гибадуллин! Холодный, расчетливый монстр в погонах!
Тишина, наступившая после этих слов, была громче любого крика. Нугзар медленно выпрямился. Вся насмешка исчезла с его лица. Оно стало пустым, каменным, и от этого в тысячу раз страшнее.
— Бесчеловечный монстр, — повторил он тихо, будто пробуя на вкус. — Хорошо. Пусть так.
Он сделал шаг к столу. Неспешно снял с головы свою форменную фуражку майора юстиции. Аккуратно, почти с болезненной точностью, поставил ее посреди стола, между ними. Бархатный черный околыш, лаковый козырек – символ его власти, его положения, всего, что он имел здесь.
— Значит, вам не нужна помощь монстра, — его голос был низким, абсолютно лишенным эмоций. — И его карьерный цинизм вам только мешает. Отлично. Я устраняю этот раздражающий фактор.
Он отступил на шаг, глядя прямо на нее. Его темные глаза были пусты.
— С сегодняшнего дня я более не курирую это дело. Не появляюсь в этом отделе. Не даю рекомендаций. Ведите его сами, со своим теплым командным духом и безупречными протоколами. Желаю вам найти Смирнова живым. И поймать убийцу до того, как он доберется до второго вожака. А если не найдете… что ж, у вас будут красивые отчеты о проделанной работе.
Он развернулся и пошел к двери. Его шаги были мерными, бесшумными.
— Вы не можете просто так уйти! — крикнула ему вдогонку Наташа, но в ее голосе уже не было прежней ярости, была растерянность. — Приказ полковника…
— Приказ полковника я беру на себя, — не оборачиваясь, бросил он. — Пишите рапорт о моей полной профессиональной некомпетентности и невозможности дальнейшего сотрудничества. Я его подпишу. Или просто скажите, что монстр укусил вас за ногу и сбежал в лес. Мне все равно.
Дверь закрылась за ним с тихим, но окончательным щелчком. Фуражка лежала на столе как немой укор, как странный трофей в войне, которая вдруг закончилась, оставив после себя только горький пепел и пустоту.
Наташа опустилась в кресло, вдруг ощутив всю тяжесть гипса и усталости. Что она наделала? Она добилась своего. Он ушел. Но почему это чувствовалось не как победа, а как поражение? Его последние слова висели в воздухе: «…если не найдете… красивые отчеты…»
Нугзар вышел из здания, не оглядываясь. Холодный ветер бил в лицо, но он его не чувствовал. Он чувствовал только ледяную пустоту внутри, ту самую, которую она так метко назвала «бесчеловечностью».
Он сел в машину, но не завел мотор. Просто сидел, глядя прямо перед собой на серый бетон забора. Руки сами потянулись к пачке сигарет. Он закурил, глубоко затягиваясь, пытаясь дымом заполнить ту самую пустоту. Не вышло.
Он поехал не в свою съемную квартиру. Он поехал в первый попавшийся неприметный магазин «24 часа», купил бутылку дорогого, крепкого виски не чтобы напиться, а потому что это казалось правильным, соответствующим моменту ритуалом. И упаковку сильных успокоительных, которые ему когда-то выписывал армейский психиатр после первых, особенно тяжелых дел.
В гостиничном номере (квартиру он снимал, но сейчас нужна была именно эта, безликая, временная коробка) он скинул китель, расстегнул рубашку. Поставил бутылку на стол, налил в стакан из-под зубных щеток полную меру. Выпил залпом. Ожог в горле был конкретным, почти приятным. Он налил еще.
И только тогда, когда алкоголь начал туманить острые грани происшедшего, на него нахлынуло все остальное. Не злость. Не ярость. Отчаяние. Глухое, безнадежное отчаяние зверя, загнанного в клетку, которую он сам же и построил.
«Монстр». «Бесчеловечный». «Карьерист».
Он снова выпил. Потом открыл упаковку таблеток, положил две на ладонь, долго смотрел на них, но потом все же запил водой. Не для того, чтобы забыться. А чтобы просто перестать чувствовать. Чтобы погасить этот адский внутренний шум.
Он начал собирать вещи. Механически, бездумно. Сложил в чемодан несколько рубашек, белье, книги. Потом остановился, уставившись на аккуратную стопку. Зачем? Чтобы вернуться в Москву? К чему? К другим таким же кабинетам, другим таким же взглядам, полным настороженности и страха? К своей одинокой, стерильной квартире? К роли «монстра», который эффективно решает проблемы и которого все боятся?
Его телефон завибрировал на столе. Он взглянул. «Данила Ломбарди». Наверное, чтобы выяснить, что произошло. Или, может быть, чтобы сказать, что они все-таки правы, и он им не нужен.
Нугзар взял телефон. Посмотрел на имя. Потом его палец лег на кнопку выключения. Длинное нажатие. Экран погас. Мир сузился до размеров гостиничного номера, до бутылки виски и до гнетущей, всепоглощающей тишины.
Он допил стакан, снова налил. Алкоголь и таблетки начинали делать свое дело. Мир становился мягче, расплывчатее, острота – притупленной. Он опустился на кровать, уставившись в потолок.
Он думал о ее глазах, полных ненависти. Она презирала его. И в каком-то смысле она была права. Он презирал себя сам. Не за карьеризм – это была лишь необходимая оболочка. Он презирал себя за ту слабость, за тот страх, что стоял за всей этой броней. За тот давний, роковой выбор, который сделал его тем, кто он есть. Он был не монстром по натуре. Он был монстром по обстоятельствам. И это было в тысячу раз хуже.
— Я не понимаю, что такое ответственность за людей, — прошептал он в тишину, повторяя ее слова. Горькая ирония кольнула его. Если бы она только знала. Если бы она знала, какая ответственность легла на его плечи в шестнадцать лет. Ответственность за чью-то жизнь, которая заставила его похоронить в себе все человеческое.
Он хотел кричать. Но кричать было некому. И незачем. Он просто лежал, пока химия и алкоголь медленно затягивали его в темные, безвидные воды небытия, где не было ни ненависти, ни презрения, ни этой проклятой фуражки на чужом столе, символизирующей все, чего он добился и что ненавидел в себе самом.
Завтра, может быть, он уедет. А может, нет. Сейчас ему было все равно. Единственное, чего он хотел, – чтобы этот внутренний голос, этот вечный судья в его голове, наконец замолчал. Хотя бы на ночь.