6
Ненависть – это не всегда пламя. Иногда это вечная мерзлота. Именно такая мерзлота установилась между капитаном Лазаревой и майором Гибадуллиным. Они не спорили. Не обменивались колкостями. Они существовали в одном пространстве, дышали одним воздухом, но между ними пролегла ледяная пустыня в два метра шириной, пересечь которую отваживались только служебные документы.
Нугзар делал свою работу. Безупречно, молчаливо, с убийственной эффективностью. Он раскопал через свои каналы информацию по возможным адресам «Бухгалтера» Смирнова – три старых дачи, две заброшенные квартиры. Он проверил их лично, никого не поднимая, и доложил Наташе сухим перечнем: «Чисто. Следов нет». Он проанализировал описание свидетеля и добавил в базу фильтр по оперативникам и сотрудникам силовых структур, уволенным или вышедшим на пенсию за последние семь лет с травмой левой ноги.
И он продолжал ставить на ее стол цветы.
Каждое утро. Разные. То строгие ирисы, то яркие, почти ядовитые герберы, то снова белые лилии. Без записок, без объяснений. Просто появлялись, как немое, настойчивое напоминание о своем существовании. Наташа не глядя заносила вазу в подсобку и вываливала цветы в мусорный бак с таким ледяным презрением, будто это были улики с места преступления. Команда перестала комментировать, только обменивались красноречивыми взглядами. Эд прозвал это «флористическим терроризмом». Миша считал, что майор просто не знает других способов коммуникации. Даня рычал, что это психологическое давление.
На четвертый день цветочной войны пришло время проверять анонимные координаты. Подготовка была четкой и быстрой. Никаких лишних сил, только их пятерка: Наташа, Нугзар, Эд, Даня и Миша. Оружие, бронежилеты, связь, дрон. Без шума. Выехали на рассвете.
Лес на окраине был сырым, молчаливым и недружелюбным. Координаты вывели их к полуразрушенному охотничьему домику, затерянному среди вековых сосен. Место было идеальным для того, чтобы исчезнуть. Или спрятаться.
Они выдвинулись цепью. Нугзар шел слева от Наташи, на почтительном расстоянии, но в зоне видимости. Его движения были бесшумными, взгляд сканировал каждую ветку, каждую тень. Он был похож на хищника, идущего по знакомой территории. Это бесило ее еще больше.
Домик оказался пустым, но обитаемым. Внутри – следы недавнего пребывания: консервные банки, окурки, спальник. И фотографии на столе, приколотые ржавым гвоздем. Старые, пожелтевшие. Групповые снимки «Славян». Наташа сразу узнала на одном из них молодого, жестокого Воронина. А рядом с ним – щуплого, нервного парня в очках. «Бухгалтер». Смирнов.
— Он здесь. Или был несколько часов назад, — тихо сказал Эд, проверяя тепловые следы на портативном сканере. — Печка едва остыла.
В этот момент снаружи, метрах в пятидесяти, хрустнула ветка. Резко, громко. Не зверь. Даня, находившийся на периметре, прошептал в рацию: «Вижу движение! Мужчина, в камуфляже, бежит на север!»
Адреналин ударил в кровь. Наташа выскочила из домика первой.
— Даня, пресекай с фланга! Эд, Миша, остаетесь здесь, досматривайте! — бросила она в рацию и рванула в погоню.
За спиной она услышала быстрые, легкие шаги – Нугзар, не спрашивая, понесся следом.
Лес превратился в зеленый, колющийся ад. Ветки хлестали по лицу, корни норовили схватить за ноги. Впереди мелькала спина в камуфляжной куртке. Беглец знал местность, петлял между деревьями. Наташа, не чувствуя усталости, гнала свое тело вперед. Мысль была одна: догнать. Взять. Получить ответы.
Именно в этот момент, когда казалось, что дистанция сокращается, ее левая нога на полном ходу угодила в скрытую мхом лесную кочку. Раздался отвратительный хруст, больше похожий на щелчок, и острая, белая боль пронзила лодыжку. Она вскрикнула, больше от ярости, чем от боли, и рухнула на сырую землю, беспомощно схватившись за ногу.
В глазах помутнело. Сквозь туман боли она увидела, как камуфляжная куртка скрывается за деревьями. Провал. Позор. Она сжала зубы, пытаясь встать, но нога не слушалась, выворачиваясь в колене под неестественным углом при любой попытке опереться.
Тяжелое дыхание приблизилось. Над ней возник Нугзар. Он не спросил «в порядке ли вы?». Он быстро, профессионально оценил ситуацию: ее лицо, искаженное гримасой, неестественное положение ноги, беглеца, уже скрывшегося из виду.
— Связь, — коротко бросил он. — Даня, цель уходит на северо-восток, в сторону старой лесопилки. Пресекай. Перец, Тимофеев, держите позицию. У капитана травма.
Он отстегнул рацию от своего бронежилета и прикрепил ей на грудь.
— Докладывайте. Я ее выношу.
— Не надо, — прошипела Наташа, отчаянно пытаясь отползти к дереву, чтобы встать. — Догоняй его! Я справлюсь!
Он посмотрел на нее. В его глазах не было ни насмешки, ни раздражения. Была только холодная, неоспоримая реальность.
— С таким вывихом или переломом вы не пройдете и ста метров. А он уже далеко. Выбор прост: либо я вас несу, либо мы оба здесь остаемся, а он уходит. Командуйте, капитан.
Он был прав. И от этого было в тысячу раз горше. Она стиснула зубы, кивнула, глядя в сторону, куда убежал преступник. Поражение было полным.
Нугзар без лишних слов опустился на одно колено, аккуратно, но твердо поддел ее под колени и под спину. Он поднял ее на руки так легко, будто она была пустой сумкой, а не взрослой женщиной в бронежилете. Она невольно вскрикнула от неожиданности и боли в ноге. Он поправил хват, чтобы минимизировать движение, и тронулся с места быстрым, уверенным шагом обратно, к машине.
Он не говорил. Он просто шел, внимательно смотря под ноги, чтобы не споткнуться. Его дыхание было ровным, лишь чуть слышно участившимся. Наташа, прижатая к его груди, чувствовала твердость бронежилета под курткой, тепло его тела, редкий, чуть пряный запах мыла и… чего-то еще, металлического, холодного. Отчаяние и унижение кипели в ней. Она была беспомощным грузом. В руках человека, которого презирала.
— Можно было просто помочь идти, — сквозь зуба процедила она, глядя в боковую ветку сосны.
— С такой травмой – нет, — ответил он, не глядя на нее. — Вы только усугубите. Это не героизм, Лазарева, это физика.
Они вышли на опушку. Машины были уже близко. Он осторожно, почти бережно, опустил ее на капорт своего служебного внедорожника, прежде чем она успела что-то сказать. Потом отступил на шаг. Его лицо снова стало закрытым, профессиональным.
— Нужен медик. И рентген.
Вскоре подошли остальные. Даня вернулся ни с чем – преступник, знающий лес, растворился. Эд и Миша нашли в домике не только фотографии, но и блокнот с записями Смирнова – паничные заметки, список «долгов», даты и… ту самую цифру 217, как номер счета за границей, куда он переводил деньги на «черный день». Было ясно: «Бухгалтер» боялся. И он был здесь, совсем рядом.
Даня отвез Наташу в травмпункт. Диагноз: тяжелый вывих с надрывом связок. Нога в гипс, костыли на три недели минимум.
Весь остаток дня в отделе царила гнетущая атмосфера. Операция провалена, капитан выведена из строя, преступник на свободе. Нугзар заперся у себя, давая указания по поиску Смирнова через анализ его записей. Он был скуп на слова, но каждое – по делу.
Наташа, вернувшись в кабинет на костылях, чувствовала себя разбитой и злой на весь мир. Особенно на него. Он видел ее слабость. В самом буквальном смысле держал ее слабость на руках. И этот факт жёг ее изнутри сильнее любой боли.
Когда стемнело, и отдел опустел, Нугзар вышел из своего кабинета. Он прошел мимо ее кабинета, где горел свет (она решила дожидаться расшифровки записей Смирнова), даже не взглянув на дверь. Спустился на парковку, сел в машину и уехал.
Он снимал небольшую, безликую квартиру на окраине – временное жилье, которое ему подобрали. Ничего лишнего. Минимум мебели, пустой холодильник, стопка книг по криминалистике и истории права на подоконнике.
Закрыв за собой дверь, он прислонился к ней и зажмурился. Маска, которую он носил целый день, треснула и осыпалась. На его лице появилась невыносимая усталость. Та, что копилась годами. Он скинул куртку, прошел в спальню и просто рухнул лицом в подушку на не заправленной кровати.
Тишина квартиры давила. Он ненавидел эту тишину. Но больше всего в этот момент он ненавидел… все. Себя. Ситуацию. Эту работу. Этот город. Лазареву с ее горящими, полными ненависти глазами. Особенно он ненавидел то, что видел в этих глазах.
Он перевернулся на спину, уставившись в потолок. В голове проносились обрывки: ее лицо, искаженное болью и яростью в лесу… как она каждый день выбрасывает его цветы с таким ледяным презрением… как команда смотрит на него не как на коллегу, а как на чужеродный, опасный элемент… «Московский карьерист». «Снежный человек». «Монстр».
Он сжал кулаки. Они хотели монстра? Он дал им монстра. Бесчувственного, эффективного, бездушного. Он натянул эту кожу семь лет назад и с тех пор не мог ее снять. Не смел. Потому что под ней была дыра. Страх. И выбор, который ему дали тогда, в шестнадцать лет: «Или ты с нами, или ты в гробу. Мы прикроем твою мать, дадим тебе билет в жизнь. Но ты наш. Навсегда».
И он выбрал. Чтобы жить. Чтобы мать жила. И этот выбор сжег в нем того парня, каким он мог бы быть. Оставил только расчет, холод, умение видеть шаги наперед и играть роли. Роль следователя. Роль майора. Роль монстра, который приезжает в города и пугает местных копов.
Он закрыл глаза, но видел другое лицо. Не Наташи. Более молодое, испуганное, свое собственное, семилетней давности, в темной комнате, где решалась его судьба. Потом видел лица тех, кого он тогда отправил за решетку, следуя сценарию. И видел лица тех троих «солдат», которых кто-то теперь убивал. Петров, Кривошеев, Семенов. Он помнил их всех. Помнил, как они смотрели на него тогда с ненавистью и… пониманием. Они были пешками. Как и он.
Он встал, подошел к окну. Город светился вдали холодными огнями. Где-то там прятался Смирнов. Где-то там охотился убийца с хромой ногой. И где-то там, в своей квартире, с больной ногой и жаждой мести, сидела капитан Лазарева, которая копалась в деле и могла докопаться. До него. До правды, которую он похоронил в себе семь лет назад.
Он взял с тумбочки пачку сигарет, одну из тех дорогих, импортных, что нашли на крыше гаража. Закурил. Резким, нервным движением одной руки. Он не хромал. Его ноги были целы. Но в душе хромал навсегда.
«Цветы – это глупость», — сказал он сам себе, вдыхая дым. Но это была единственная глупость, на которую он был способен. Единственная вещь, которую он мог позволить себе вне роли. Жест, лишенный расчета. Идиотский, наивный, человеческий жест. Который она выбрасывала в мусорку, потому что видела в нем только очередную манипуляцию монстра.
Он потушил сигарету. Завтра нужно будет снова надеть кожу. Искать Смирнова. Работать с командой, которая его боится. И смотреть в глаза Лазаревой, которая его ненавидит. Он ненавидел эту роль. Но это была его роль. Его крест. Его цена за жизнь, которую он когда-то выбрал.
А в тишине квартиры эхом отдавались его собственные слова, сказанные ей когда-то: «Это видно, что вы одна». Теперь он думал, глядя на свое отражение в темном стекле: «А что, если это видно и про меня?» Но нет. Он позаботился, чтобы этого не было видно. Никогда