Ratio summer kisses

Больница встретила их белыми стенами, запахом антисептика и бесконечными коридорами.

Вику увезли сразу. Алекса хотела пойти за ней, но ноги подкосились, и её саму усадили в кресло-каталку, заставили дышать через маску, зашили рассечённую бровь, обработали запястья.

— У вас сильное истощение, — говорила врач, молодая, с усталыми глазами. — Обезвоживание, гипогликемия. И это я ещё не говорю про психологическое состояние. Вам нужно остаться под наблюдением.

— Я хочу к ней, — только и повторяла Алекса.

Ей разрешили через час.

Вика лежала в палате интенсивной терапии, подключённая к капельницам. Её лицо — бледное, в синяках и ссадинах — казалось восковым. Рядом стоял Колян, огромный, растерянный, сжимающий кулаки так, что костяшки побелели.

— Она в сознании, — сказал он, увидев Алексу. — Но врачи говорят… три сломанных ребра, два пальца раздроблены, сотрясение, гематомы внутренних органов. И это то, что сразу. Дальше будут смотреть.

Алекса подошла к кровати, осторожно взяла Вику за руку — ту, что была целой.

— Вика, — тихо позвала она.

Вика открыла глаза. Мутно, с трудом сфокусировалась, но узнала. Уголки губ дрогнули в подобии улыбки.

— Пришла, — прошептала она. Голос был слабым, с хрипотцой. — А я тут… отдыхаю немного.

— Ты в больнице, — Алекса сжала её пальцы. — Ты в безопасности.

— Он? — Вика попыталась приподнять голову, но бессильно упала обратно на подушку.

— Его ищут, — сказал Колян, подходя ближе. Голос у него был жёсткий. — Полиция уже в курсе. Я им всё рассказал. И номера, и марку, и куда он собирался. Его поймают.

— Надолго? — спросила Вика, глядя на него.

— На этот раз — надолго, — Колян скрипнул зубами. — Статья за похищение, нанесение тяжких телесных, угрозы убийством. Плюс его психушка. Он сядет.

Вика закрыла глаза, и на секунду Алексе показалось, что она снова потеряла сознание. Но Вика вдруг сказала:

— Колян. Спасибо. Что нашёл.

— Дура ты, — голос Коляна дрогнул. — Дура. Надо было сразу сказать.

— Я думала… сама.

— Больше так не думай, — он осторожно, словно боясь сделать больно, коснулся её плеча. — Поняла?

— Поняла, — еле слышно ответила Вика.

Колян вышел, оставив их вдвоём.

Алекса придвинула стул, села у кровати, не отпуская Викиной руки. В палате было тихо, только мерно пикал монитор, отсчитывая пульс.

— Ты как? — спросила Вика, не открывая глаз.

— Я? — Алекса удивилась вопросу. — Я… нормально. Со мной всё в порядке.

— Врёшь, — губы Вики дрогнули. — Я же вижу. Ты трясёшься.

Алекса посмотрела на свою руку — и правда, пальцы мелко дрожали. Она не замечала этого, пока Вика не сказала.

— Пройдёт, — прошептала она.

— Пройдёт, — согласилась Вика. — Теперь пройдёт.

Они замолчали. Алекса сидела, слушая дыхание Вики, чувствуя, как постепенно отпускает напряжение, которое держало её все десять дней. Слёзы текли сами собой, тихо, без всхлипов.

— Эй, — Вика чуть сжала её пальцы. — Не плачь, кошка.

— Я не плачу, — солгала Алекса.

— Врёшь опять.

— Ага, — Алекса улыбнулась сквозь слёзы. — Вру.

Вика открыла глаза, посмотрела на неё долгим взглядом.

— Слушай меня, — сказала она, и в голосе прорезалась привычная твёрдость, несмотря на слабость. — Мы сейчас в больнице. Нас лечат. Потом нас выпишут. Мы поедем домой. Ты будешь жить в моём — в нашем доме. Будешь работать в своей мастерской. Я буду гонять. Всё будет, как раньше. Только лучше. Поняла?

— Поняла, — кивнула Алекса.

— И ещё, — Вика прикрыла глаза, силы оставляли её. — Ты у меня самая сильная. Самая… красивая. Самая… — она запнулась, проваливаясь в сон, — любимая.

Алекса сжала её руку, прижалась губами к костяшкам.

— И ты моя, — прошептала она. — Спи.

Вика уснула, и её лицо — избитое, измученное — стало спокойным. Алекса сидела рядом, не отпуская её руки, и смотрела в окно, где за серым больничным стеклом медленно опускался вечер.

В дверь тихо постучали. Вошла мама — с пакетом, с тёплым пледом, с красными от слёз глазами.

— Я принесла тебе вещи, — сказала она шёпотом. — И поесть. Ты ведь ничего не ела.

— Спасибо, мам, — Алекса взяла плед, накинула на плечи.

Мама посмотрела на Вику, на её разбитое лицо, на капельницы, и губы её задрожали.

— Она… она как?

— Врачи говорят, будет жить, — Алекса посмотрела на спящую Вику. — Она сильная.

— Я вижу, — мама помолчала, потом тихо сказала: — Я буду приносить еду каждый день. И вещи. Если нужно будет помочь… я здесь.

— Спасибо, — повторила Алекса.

Мама постояла ещё немного, потом вышла, оставив их вдвоём. Алекса укуталась в плед, откинулась на спинку стула, чувствуя, как веки тяжелеют. Десять дней без нормального сна давали о себе знать.

Она заснула, не выпуская Викиной руки.

А ночью, когда в палате было темно и тихо, она проснулась от того, что кто-то гладил её по волосам. Вика — пришедшая в себя, с мутными, но живыми глазами — улыбалась в темноте.

— Ты спи, — прошептала она. — Я покараулю.

— Ты должна отдыхать, — сонно возразила Алекса.

— Отдохну, — Вика продолжала перебирать её волосы слабыми, но настойчивыми пальцами. — Потом. А сейчас — ты. Ты держалась десять дней. Теперь моя очередь.

Алекса хотела спорить, но тепло Викиной руки, её присутствие — живое, настоящее — делали своё дело. Веки смыкались, сознание проваливалось в мягкую темноту.

— Спи, кошка, — донёсся до неё голос. — Я рядом.

И Алекса заснула — впервые за десять дней спокойно, без страха, без дрожи. Зная, что, когда проснётся, Вика будет здесь.

---

Через три дня Вику перевели из реанимации в обычную палату. Алексе разрешили находиться с ней постоянно, и она практически не выходила из больницы — только чтобы принять душ, переодеться, поговорить с врачом.

Колян приезжал каждый день. Привозил фрукты, новости, гонял медперсонал вопросами о состоянии. В один из дней он зашёл с серьёзным лицом и сказал:

— Олега поймали.

Алекса замерла. Вика, которая сидела на кровати (впервые за три дня), подняла голову.

— Где? — спросила она.

— На трассе, в сторону Чебоксар. Машину бросил, пытался уйти пешком, но его быстро взяли, — Колян сел на стул, потер лицо. — Сейчас в СИЗО. Статья тяжёлая, плюс нарушение условий после психиатрического лечения. Ему светит лет десять, не меньше.

— Десять, — тихо повторила Алекса.

— Он выйдет, — голос Вики был ровным, без эмоций. — Рано или поздно выйдет.

— К тому времени мы будем далеко, — сказал Колян. — Или я сам… — он не договорил, но в голосе прозвучало такое, что Алекса вздрогнула.

— Не надо, — Вика посмотрела на него. — Не надо из-за него. Он этого не стоит.

Колян долго молчал, потом кивнул.

— Твоя взяла. Но если что — я его найду.

— Надейся, что не придётся, — Вика откинулась на подушки.

Колян ушёл, а Алекса подошла к окну. За стеклом шёл дождь, серый, осенний, и капли стекали по стеклу, размывая очертания больничного двора.

— Ты боишься? — спросила Вика.

— Нет, — Алекса обернулась. — Не знаю. Может быть. Когда он выйдет… я не хочу снова это переживать.

— Не придётся, — Вика протянула руку, подзывая её. — Иди сюда.

Алекса подошла, села на край кровати. Вика взяла её за руку — ту, что была целой, левую, на которой пальцы ещё были в гипсе, но уже шевелились.

— Слушай, — сказала Вика. — Я всю жизнь гоняю. На трассе я умею просчитывать опасность — на сто метров вперёд вижу, где может быть яма, где машина выскочит, где лёд. Я научилась это делать, потому что если ошибусь — разобьюсь. — Она посмотрела на Алексу. — С Олегом я ошиблась. Не заметила, не просчитала. Но я обещаю тебе: больше такого не повторится. Я научусь видеть эту опасность тоже. И я никогда — слышишь? — никогда больше не позволю ему или кому-то ещё подойти к тебе.

— Ты не можешь это обещать, — прошептала Алекса.

— Могу, — Вика сжала её руку. — Я гонщица. Моя жизнь — это риск. Но ты — не риск. Ты — то, ради чего я хочу быть осторожной. Поняла?

Алекса кивнула, чувствуя, как к горлу подступает ком.

— И ещё, — Вика усмехнулась разбитыми губами. — В следующий раз, когда я скажу «сиди дома и жди», ты будешь слушаться?

— Нет, — Алекса улыбнулась в ответ.

— Ну и правильно, — Вика откинулась на подушку. — А то я бы на твоём месте тоже не послушалась.

---

Через неделю Алексу выписали. Она приходила в больницу каждый день, сидела с Викой до вечера, а ночью возвращалась в посёлок — в Викин дом, который теперь стал и её домом тоже.

Дом был пустым без Вики. Алекса первое время не могла спать в их спальне — слишком много всего напоминало. Она ложилась на диване в гостиной, включала телевизор для фона и смотрела в потолок, прислушиваясь к звукам.

Однажды ночью она услышала, как скрипнула калитка. Сердце ухнуло куда-то вниз, она вскочила, схватила первое, что попалось под руку — тяжёлый фонарь, стоявший на полке.

Но в окне увидела маму. Та стояла на дорожке, смотрела на дом, и лицо у неё было растерянное.

Алекса открыла дверь.

— Мам? Что случилось?

— Ничего, — мама вздрогнула, словно её застали за чем-то постыдным. — Я просто… увидела свет. Решила проверить.

— Я свет включаю, чтобы не бояться, — Алекса прислонилась к косяку.

Мама помолчала, потом сказала:

— Может, чаю? Я вчера пирог испекла. С яблоками.

Алекса посмотрела на неё. В свете уличного фонаря мама казалась старой — морщины, седина, мешки под глазами.

— Заходи, — сказала Алекса и отступила в сторону.

Они пили чай на кухне, сидя друг напротив друга, как тогда, в первое утро после возвращения. Только сейчас между ними не было напряжения. Была усталость. И что-то ещё — хрупкое, невысказанное.

— Я каждый день думала, — вдруг сказала мама, глядя в кружку. — Когда вы пропали. Я думала, что если ты вернёшься, я всё сделаю по-другому. Всё, что ты захочешь. Только чтобы ты была жива.

— Мам…

— Дай сказать, — мама подняла голову, и в глазах её стояли слёзы. — Я знаю, что многое сделала не так. Что не защитила тебя. Что… что выбрала не ту сторону. И я не прошу тебя простить меня прямо сейчас. Я просто хочу, чтобы ты знала: я здесь. Если захочешь поговорить. Если захочешь прийти. Если просто понадобится пирог в три часа ночи.

Алекса смотрела на неё, и в голове почему-то всплыло лицо Вики, её слова: «Не сразу. Но когда-нибудь».

— Я не готова говорить про прошлое, — сказала она тихо. — Но пирог… от пирога я не откажусь.

Мама улыбнулась сквозь слёзы, и эта улыбка сделала её моложе.

— Я принесу, — сказала она, вставая. — Он в машине, я специально взяла. Думала, может, зайду.

Пока мама ходила за пирогом, Алекса смотрела в окно на тёмный дом напротив. Там спали Мишка и бабушка, там пахло пирогами и старыми вещами, там было её детство — сложное, запутанное, но её.

Когда мама вернулась, они снова сели за стол, и Алекса вдруг сказала:

— Мам.

— Да?

— Я… я рада, что ты пришла.

Мама не ответила, только накрыла её руку своей, и они сидели так долго, пока чай не остыл, а за окном не начало светать.

---

Вику выписали через три недели.

Она вышла из больницы, опираясь на трость, с гипсом на левой руке и с решительным видом человека, который собрался жить дальше, несмотря ни на что.

Алекса ждала её у входа. Стояла, кусая губы, и боялась, что сейчас разреветься.

— Ну что, — Вика остановилась перед ней, прищурилась. — Поехали домой?

— Поехали, — кивнула Алекса.

Они сели в машину Коляна (мотоцикл Вике пока был противопоказан, и это было отдельной трагедией), и покатили по знакомой дороге в посёлок.

Дома их ждал сюрприз. На крыльце стоял Мишка с бабушкой. Бабушка держала в руках огромный букет полевых цветов, а Мишка — рисунок: два человечка на мотоцикле, подписанный корявыми буквами «Аликса и Вика».

— Это вам! — выпалил Мишка, протягивая рисунок.

Алекса опустилась перед ним на корточки, взяла рисунок.

— Это мы?

— Да! — Мишка сиял. — Вы едете быстро-быстро! И улыбаетесь!

— Мы улыбаемся, — повторила Алекса и вдруг почувствовала, как слёзы всё-таки текут по щекам.

Вика подошла сзади, положила здоровую руку ей на плечо.

— Ну, чего ты, кошка? — спросила она тихо.

— Всё хорошо, — Алекса вытерла слёзы, улыбнулась. — Я просто… я дома.

Они вошли в дом — свой дом, пахнущий деревом и Викиным табаком, с Алексиными глиняными фигурками на полках, с мотоциклом в гараже, который ждал, когда хозяйка поправится. И там, на кухне, за чаем с бабушкиным вареньем, под Мишкину болтовню и Коляновы байки, Алекса поняла, что страх, который жил в ней все эти годы, наконец-то начал отпускать.

Не исчез — это было бы слишком легко. Но он стал меньше. Он больше не сжимал горло по ночам, не заставлял вздрагивать от каждого шороха.

Потому что рядом была Вика — живая, твёрдая, несгибаемая. Потому что вокруг были люди, которые искали их, не спали ночами, прочёсывали леса и склады. Потому что дом, который когда-то казался ей ловушкой, теперь стал крепостью.

Вечером они сидели на крыльце, смотрели на звёзды. Вика курила, морщась от боли в сломанных рёбрах, но не показывая вида. Алекса сидела рядом, прижавшись плечом к её плечу.

— Ты знаешь, — сказала Вика, выпуская дым в темноту. — Я думала там, в подвале. Долго думала. О всяком.

— О чём?

— О том, что если выберусь, буду делать всё иначе. Ценить каждую минуту. Не откладывать на потом. — Она повернула голову, посмотрела на Алексу. — Я никогда никому не говорила… ну, ты знаешь. Что люблю. А надо было.

— Ты говоришь, — тихо сказала Алекса.

— Говорю, — Вика кивнула. — И теперь буду говорить. Каждый день. Потому что жизнь — она такая. Может кончиться в любой момент. На трассе. В подвале. Где угодно. И я не хочу, чтобы ты хоть на минуту сомневалась, что я тебя люблю.

— Я не сомневаюсь, — Алекса взяла её за руку.

— И ещё, — Вика усмехнулась. — Я хочу тебя кое о чём попросить.

— О чём?

— Когда я сниму гипс, — Вика посмотрела на звёзды, — поехали со мной. На трассу. Я хочу показать тебе, что такое настоящая скорость. Не как тогда, когда ты первый раз села за мной. А по-настоящему.

— Ты хочешь меня напугать? — улыбнулась Алекса.

— Я хочу, чтобы ты почувствовала то же, что чувствую я, — Вика повернулась к ней. — Свободу. Когда ничего не имеет значения, кроме дороги и ветра. Когда ты просто… летишь.

Алекса помолчала, глядя на неё.

— Я боюсь, — призналась она.

— Знаю, — Вика улыбнулась. — Но ты же не откажешься?

— Не откажусь, — выдохнула Алекса.

Вика наклонилась, поцеловала её в висок — нежно, осторожно, словно боясь сделать больно.

— Тогда договорились, — сказала она. — Как только встану на ноги — полетели.

— Полетели, — повторила Алекса.

Они сидели на крыльце, смотрели на звёзды, и впервые за долгое время будущее не пугало. Оно было там — неопределённое, сложное, но своё. Их будущее.

А где-то в гараже спал мотоцикл, ждал своей хозяйки, готовый в любой момент сорваться с места и лететь по трассе навстречу ветру, солнцу и новой жизни.

Жизни, где не было места прошлому.

Только дорога. Только они вдвоём.

И целый мир впереди.