Дни и ночи
Возвращение к нормальной жизни оказалось сложнее, чем Алекса думала.
Не потому, что они ссорились. Не потому, что Вика была тяжелым пациентом — хотя она была им, ещё каким. А потому, что привычный ритм, в котором они существовали до подвала, разбился вдребезги, и новый приходилось собирать по кусочкам, как пазл, где половины деталей не хватало.
Первые дни после выписки были странными.
Вика, привыкшая всё контролировать, всё делать сама, вдруг оказалась в положении человека, который не может даже чайник налить без помощи. Гипс на левой руке, три сломанных ребра, сотрясение, которое до сих пор давало о себе знать головокружениями, — всё это превращало грозную гонщицу в неуклюжего медвежонка, который злился на свою беспомощность и срывался на том, кто оказывался рядом.
— Да блин! — рявкнула Вика на третий день, когда попыталась встать с дивана без помощи и едва не рухнула на пол.
Алекса, мывшая посуду на кухне, прибежала на крик и застала Вику сидящей на полу с таким выражением лица, будто пол был виноват в том, что оказался слишком близко.
— Ты чего устроила? — Алекса опустилась рядом, пытаясь скрыть улыбку.
— Ничего, — Вика смотрела в сторону. — Поскользнулась.
— На ровном месте?
— Да.
— В тапках с противоскользящей подошвой?
— Алекса, — Вика посмотрела на неё с таким видом, что та не выдержала и рассмеялась.
— Извини, — сквозь смех сказала Алекса, помогая ей подняться. — Извини, я не над тобой, я…
— Ржёшь надо мной, — констатировала Вика, но в голосе уже не было злости. Только усталость.
— Немножко, — призналась Алекса, усаживая её обратно на диван. — Но только потому, что ты милая, когда злишься.
— Я не милая, — буркнула Вика. — Я опасная.
— Очень, — Алекса чмокнула её в щёку. — Лежи, опасность. Я сейчас чай принесу.
Вика вздохнула, откинулась на подушки и закрыла глаза.
— Ненавижу быть беспомощной, — сказала она тихо.
— Знаю, — Алекса остановилась в дверях. — Но это не навсегда. Врач сказал, через месяц снимут гипс, ребра срастутся…
— Месяц, — Вика скривилась. — Целая вечность.
— Ты что, никогда не отдыхала?
— Я гонщица, — Вика открыла один глаз. — Мы отдыхаем, когда умираем.
— Не смешно, — жёстко сказала Алекса.
Вика помолчала, потом вздохнула.
— Прости. Дурацкая шутка.
— Очень дурацкая, — Алекса вернулась, села на край дивана, взяла её за руку — здоровую, правую. — Ты жива. Ты здесь. Ты просто отдыхаешь. И я рядом. И если ты ещё раз пошутишь про смерть, я… я не знаю, что я сделаю, но ты пожалеешь.
Вика посмотрела на неё долгим взглядом, потом улыбнулась — той самой улыбкой, от которой у Алексы внутри всё переворачивалось.
— Хорошо, командир, — сказала Вика. — Больше не буду.
— То-то же, — Алекса встала. — Чай будешь с мятой или с имбирём?
— С имбирём. И с мёдом.
— Есть, — Алекса направилась на кухню, но на пороге обернулась. — Вика?
— М?
— Я правда рада, что ты здесь.
Вика не ответила, но Алекса увидела, как её глаза потеплели.
---
Рутина установилась сама собой, без особых усилий.
Утро начиналось с того, что Алекса просыпалась раньше Вики. Она готовила завтрак — то, что можно есть одной рукой, потому что Вика упрямо отказывалась от помощи в этом вопросе, даже если это означало, что яичница размазывалась по тарелке, а чай проливался на стол.
— Дай помогу, — говорила Алекса.
— Я сама, — рычала Вика.
— Ты издеваешься?
— Я независимая женщина.
— У тебя сломана рука!
— И что?
Споры заканчивались одинаково: Алекса вздыхала, садилась напротив и смотрела, как Вика мужественно сражается с вилкой, держа её в правой руке, потому что левая была в гипсе, и это было одновременно смешно и душераздирающе.
На четвёртый день Алекса не выдержала.
— Знаешь что, — сказала она, вставая из-за стола. — Я сдаюсь.
— Что? — Вика подняла голову от тарелки, с которой только что скатился очередной кусок яичницы.
— Я сдаюсь, — повторила Алекса, подошла к ней, взяла вилку из её руки, наколола кусок яичницы, поднесла ко рту. — Ешь.
Вика посмотрела на вилку, потом на Алексу. Глаза сузились.
— Я не ребёнок.
— Я знаю. Ешь.
— Алекса…
— Вика, — голос Алексы был спокойным, но в нём чувствовалась сталь. — Ты лежала в подвале десять дней. Ты получила три сломанных ребра, раздробленные пальцы и сотрясение. Ты спасла мне жизнь. Сейчас я хочу накормить тебя завтраком. Если ты скажешь «нет», я обижусь. Сильно. Надолго.
Вика смотрела на неё несколько секунд, потом открыла рот.
— Сдаёшься, — сказала она, прожевав. — Я запомню.
— Запоминай, — Алекса поднесла следующий кусок. — И привыкай. Это надолго.
— Угрожаешь?
— Обещаю.
Они смотрели друг на друга, и в глазах Вики появилось что-то тёплое, почти нежное.
— Ладно, — сказала она. — Корми. Но когда я поправлюсь…
— Что?
— Ничего, — Вика улыбнулась. — Просто ничего.
---
После завтрака Алекса уходила в мастерскую — ту самую, на первом этаже дома напротив, который теперь казался не чужим, а просто другим. Мама утром забирала Мишку в сад, бабушка возилась в огороде, и Алекса могла работать спокойно.
Она снова начала рисовать.
Сначала руки не слушались — после верёвок на запястьях остались рубцы, которые болели при движении. Но кисть помогала. Она водила ею по бумаге снова и снова, возвращая пальцам гибкость, возвращая себе ту тишину в голове, которая была так нужна.
Вика оставалась дома. Сначала пыталась смотреть телевизор, но быстро поняла, что это не для неё. Пыталась читать — бросала на третьей странице. Пыталась просто лежать и смотреть в потолок, но через полчаса начинала звереть.
— Скучно, — сказала она в один из дней, когда Алекса зашла проверить, как дела.
— Я вижу, — Алекса окинула взглядом гостиную: подушки разбросаны, плед скомкан, на столе недопитый чай. — Ты тут погром устроила?
— Это не погром, — отрезала Вика. — Это я искала пульт.
— И где он?
— В итоге нашла под диваном, — Вика поморщилась. — Пришлось наклоняться. Ребра напомнили, что я идиотка.
— Ты не идиотка, — Алекса села рядом. — Ты просто не умеешь сидеть на месте.
— Это одно и то же, — Вика вздохнула. — Слушай, может, я с тобой в мастерскую пойду? Ну, просто посижу.
— Тебе нельзя много двигаться.
— Я буду сидеть. Честно.
Алекса посмотрела на неё с сомнением.
— Ты сможешь просто сидеть?
— Алекса, я три недели в больнице просто лежала. Если я ещё немного просто полежу — я сойду с ума.
— Ладно, — сдалась Алекса. — Но если начнётся головокружение — сразу говори.
— Есть, командир.
---
В мастерской Вика действительно сидела смирно — по крайней мере, первые полчаса.
Она устроилась в старом кресле, которое Алекса притащила из дома, укуталась в плед и смотрела, как руки Алексы водят кистью по бумаге, как из хаотичных линий постепенно проступают очертания.
— Что это будет? — спросила Вика.
— Не знаю, — Алекса сосредоточенно работала. — Пока не знаю. Иногда рисунок сам подсказывает.
— Сам?
— Ну, — Алекса улыбнулась. — Я не могу объяснить. Просто руки делают, а потом смотришь и понимаешь: это оно.
Вика замолчала, наблюдая.
Через час она не выдержала.
— Можно я тоже попробую? — спросила она, кивнув на альбомный лист, лежащий рядом.
Алекса подняла голову, удивлённо подняла бровь.
— Ты хочешь рисовать?
— А что такого? — Вика уже вставала с кресла, стараясь не делать резких движений. — Я, между прочим, тоже в художественную школу ходила.
— Ты? — Алекса смотрела на неё с таким выражением, будто Вика только что призналась, что в детстве занималась балетом. — Ты ходила в художественную школу?
— Три года, — Вика подошла к столу, уселась рядом, стараясь не задеть рёбра. — Пока не поняла, что мотоциклы интереснее.
— И как, успешно?
— Нормально, — Вика взяла карандаш в правую руку, покрутила. — Учительница говорила, что у меня есть чувство композиции, но рука не набита. Сказала, что если брошу — пожалею.
— И пожалела?
— Нет, — Вика усмехнулась, глядя на чистый лист. — Но сейчас, глядя на тебя… может, и зря бросила.
Алекса улыбнулась, пододвинулась ближе.
— Ну давай, показывай, чему тебя в художественной школе учили.
Вика уверенно коснулась бумаги, и Алекса с интересом наблюдала, как из-под карандаша начинают появляться линии. Не такие неуверенные, как можно было ожидать от человека с гипсом и сломанными рёбрами, — в движениях чувствовалась какая-то базовая грамотность, поставленная рука, которая помнила школьные уроки даже спустя годы.
— О, — сказала Алекса, когда на листе начал проступать абрис мотоцикла. — А ты действительно умеешь.
— Я же говорила, — Вика сосредоточенно выводила линию за линией. — Не зря три года отходила.
— Почему бросила?
— Потому что хотела скорость, — Вика не отрывалась от рисунка. — А тут сиди часами, выводишь штрихи… Скучно. А на мотоцикле — ветер, адреналин, свобода.
— А сейчас?
— Сейчас? — Вика остановилась, посмотрела на свой рисунок — ещё сырой, но уже узнаваемый. — Сейчас я понимаю, что это одно и то же. Просто разные способы.
— Что — одно и то же?
— Свобода, — Вика повернулась к ней. — Когда ты рисуешь, ты тоже свободна. Просто по-другому. Я раньше не понимала. А теперь, глядя на тебя… понимаю.
Алекса не нашлась, что ответить. Она смотрела на Вику — сосредоточенную, с карандашом в правой руке, с гипсом на левой, с разбитым ещё лицом, но такую… живую. Настоящую.
— Дай сюда, — сказала она, забирая карандаш.
— Эй, я не закончила!
— Закончишь потом, — Алекса нажала на бумагу, добавляя тени, делая рисунок глубже. — Вот здесь нужно добавить объёма. Видишь?
Вика смотрела, как её набросок под рукой Алексы превращается во что-то большее. Мотоцикл оживал, обретал форму, светотень.
— А ты умеешь учить, — сказала она тихо.
— Я не учу, я просто помогаю, — Алекса вернула ей карандаш. — Теперь ты.
Вика взяла карандаш, неуверенно коснулась бумаги. Алекса накрыла её руку своей, направляя движения.
— Вот так, — шептала она. — Не бойся. Линия должна ложиться ровно, без нажима. Ты же помнишь?
— Помню, — голос Вики был тихим, почти сонным. — Учительница говорила: «Рука должна дышать».
— Правильная учительница была, — Алекса улыбнулась.
Они рисовали молча, и спустя полчаса на листе появился готовый мотоцикл — не идеальный, но живой, с характером. Вика отложила карандаш, с удивлением разглядывая результат.
— Неожиданно, — сказала она.
— Что?
— Я думала, после художественной школы всё забыла. А оно, оказывается, осталось.
— Рука помнит, — Алекса взяла рисунок, рассматривая. — Это как ездить на мотоцикле. Тело не забывает.
— Ты права, — Вика откинулась на спинку стула, поморщилась от боли в рёбрах, но улыбнулась. — Может, когда поправлюсь, пойду на курсы? Акварель там, масло…
— Ты? На акварель?
— А что? — Вика прищурилась. — Думаешь, не справлюсь?
— Я думаю, — Алекса наклонилась, поцеловала её в висок, — что ты справишься с чем угодно. Даже с акварелью.
— Это точно, — Вика довольно усмехнулась.
---
Конфликт случился на восьмой день.
Не из-за чего-то серьёзного — из-за ерунды. Вика захотела пойти в магазин сама. Алекса сказала, что рано. Вика сказала, что она не инвалид. Алекса сказала, что с тремя сломанными рёбрами и гипсом — она инвалид.
— Я не инвалид! — заорала Вика.
— Тогда кто? — Алекса сложила руки на груди. — Олимпийский чемпион по метанию тапок?
— Не смешно!
— А я и не шучу, — Алекса чувствовала, как внутри закипает злость. — Ты что, не понимаешь? Ты упадёшь, ты расшибешься, ты…
— Я ничего не расшибу! — Вика попыталась встать с дивана, но голова закружилась, и она опустилась обратно, побледнев.
— Вика! — Алекса бросилась к ней.
— Не подходи! — Вика выставила руку. — Я сама!
— Ты сама не можешь даже встать!
— Могу!
— Не можешь!
Они смотрели друг на друга, тяжело дыша. Вика была бледной, губы сжаты в тонкую линию. Алекса чувствовала, как дрожат руки — от злости, от страха, от бессилия.
— Знаешь что, — сказала Вика тихо. — Ты не моя нянька.
— Знаю, — голос Алексы дрогнул. — Я твоя девушка. Которая десять дней смотрела, как тебя избивают. И которая не хочет смотреть на это снова.
Вика замолчала.
В комнате стало тихо. Слышно было только, как тикают часы на стене и как за окном шуршит ветер в листве.
— Алекса, — Вика опустила голову. — Я…
— Не надо, — Алекса села на пол, прислонилась спиной к дивану. — Я понимаю. Ты привыкла быть сильной. Привыкла всё делать сама. Я понимаю. Но, Вика, — она повернула голову, посмотрела на неё снизу вверх, — иногда можно позволить кому-то быть сильным за тебя. Хотя бы иногда.
— Я не умею, — тихо сказала Вика.
— Учись, — Алекса взяла её за руку. — Как я учусь прощать. Как я учусь доверять. Это сложно. Но мы же вместе.
Вика долго молчала. Потом сползла с дивана, села рядом на пол, прижалась плечом к её плечу.
— Прости, — сказала она. — Я дура.
— И я дура, — Алекса уткнулась ей в плечо. — Давай просто… не будем ссориться из-за ерунды.
— Давай, — Вика поцеловала её в макушку. — Но если я захочу в магазин, ты пойдёшь со мной?
— Конечно, — Алекса подняла голову. — Прямо сейчас?
— А давай, — Вика улыбнулась. — А то у нас хлеб кончился, а я без хлеба не могу.
— Ты вообще ничего не можешь без хлеба, — Алекса встала, протянула ей руку. — Пошли, гонщица. Прогуляемся.
Они шли до магазина медленно — Вика опиралась на трость и на Алексину руку, но улыбалась. В магазине встретили бабушку, которая сразу всплеснула руками:
— Девоньки, вы чего сами? Я бы купила!
— Нам нужно было выйти, — сказала Вика. — Подышать.
— Ну-ну, — бабушка посмотрела на них, покачала головой. — Ты, Вика, смотри, не перетруждайся. А ты, Алекса, за ней следи.
— Слежу, — улыбнулась Алекса. — Она у меня под контролем.
— Вижу, — бабушка подмигнула. — Ладно, я пойду. Пирогов напекла, вечером заходите.
— Зайдём, — пообещала Вика.
Они купили хлеб, молоко, Вика схватила ещё пачку своего любимого печенья, на что Алекса только вздохнула.
— Врач сказал…
— Врач сказал, что мне нужно есть, — перебила Вика. — Вот я и ем.
— Печенье — это не еда.
— Это моральная поддержка, — серьёзно сказала Вика. — Очень важный элемент терапии.
Алекса закатила глаза, но промолчала.
Домой возвращались той же медленной дорогой. Вика вдруг остановилась, посмотрела на дом напротив — на мамин дом, где в окне горел свет.
— Ты часто там бываешь? — спросила она.
— Почти каждый день, — Алекса проследила за её взглядом. — Захожу после мастерской. Посидеть с Мишкой. Выпить чаю.
— И как? — Вика посмотрела на неё. — Трудно?
— Сначала было трудно, — призналась Алекса. — А сейчас… нет. Не трудно. Мы не говорим о прошлом. Мы говорим о Мишке, о бабушкином огороде, о том, какой дурацкий сериал мама смотрит по вечерам. По-другому.
— Это хорошо, — Вика сжала её руку. — По-другому — это хорошо.
— Знаю, — Алекса улыбнулась. — Пошли. Я обещала тебе чай.
---
Вечером пришёл Колян.
Он заявился без звонка, с огромным пакетом фруктов и с таким видом, будто собирался провести инспекцию.
— Как пациент? — спросил он, грохнув пакет на стол.
— Пациент в норме, — огрызнулась Вика, которая сидела на диване с книгой, которую не читала. — А ты чего ломишься без предупреждения?
— Так я с проверкой, — Колян развалился в кресле. — Вдруг вы тут без меня с голоду помираете?
— Мы не помираем, — Алекса ставила чайник. — У нас всё есть.
— А это, — Колян вытащил из пакета бутылку, — для настроения.
— Мне нельзя, — буркнула Вика, но смотрела на бутылку с тоской.
— Это не тебе, — Колян подмигнул. — Это мне с Алексой, чтоб тебя терпеть было легче.
— Пошёл ты, — беззлобно сказала Вика.
Колян засмеялся, и Алекса вдруг почувствовала, как тепло разливается в груди. Вот так — просто, по-домашнему, с дурацкими шутками и фруктами на столе. Это было то, чего ей так не хватало в Москве. Простого человеческого тепла.
Они пили чай втроём, болтали о всякой ерунде. Колян рассказывал байки из гаража, Вика комментировала с пристрастием, Алекса слушала и улыбалась.
— Слушай, — сказал вдруг Колян, посмотрев на Вику. — А помнишь, как ты на «Ямахе» через ров перелетела? В позапрошлом году?
— Помню, — Вика усмехнулась. — Ты тогда сказал, что я сумасшедшая.
— Ну так и есть, — Колян развёл руками. — Кто ж в здравом уме через ров прыгает на спор?
— Я выиграла, — напомнила Вика.
— Ты чуть шею не сломала.
— Но не сломала же.
— Спорим, сейчас не повторишь? — Колян прищурился.
— Колян, — вмешалась Алекса. — У неё три сломанных ребра.
— А, точно, — Колян почесал затылок. — Ну тогда спорим, как поправится?
— Иду, — Вика кивнула. — На что?
— На ящик пива.
— Идёт.
— Вы оба сумасшедшие, — констатировала Алекса.
— Это ты нас только сейчас поняла? — удивился Колян.
Они засмеялись все вместе, и в этом смехе было что-то освобождающее. Как будто всё плохое осталось где-то далеко, в прошлом, которое постепенно переставало болеть.
---
Ночью Алекса проснулась от того, что Вика ворочалась рядом.
— Что? — сонно спросила она. — Ребра?
— Нет, — голос Вики был странным. — Голова. Сотрясение. Иногда кружится, когда лежу.
— На подушку выше? — Алекса приподнялась.
— Не поможет, — Вика вздохнула. — Это пройдёт. Врач сказал, месяц-два.
— Два месяца, — Алекса придвинулась ближе, обняла её здоровую руку. — Потерпи.
— Терплю, — Вика прижалась к ней. — Ты знаешь, я там, в подвале, иногда думала, что схожу с ума. От темноты. От тишины. А потом поняла: я не сойду, потому что ты рядом. Даже когда тебя не было рядом физически. Я знала, что ты есть. Что ты где-то там, в темноте, но ты есть.
— Я была, — прошептала Алекса. — Я всегда буду.
— Знаю, — Вика закрыла глаза. — Спи.
— Ты тоже.
— Угу.
Они лежали в темноте, слушая дыхание друг друга, и Алекса думала о том, как странно устроена жизнь. Ещё год назад она была одна в Москве, в холодной квартире, с кучей невысказанных слов и невыплаканных слёз. А сейчас она здесь, в доме, который стал её домом, рядом с женщиной, ради которой готова на всё, и чувствует, как внутри, там, где долгие годы была только боль, начинает что-то расти.
Не прощение. Не забывание. Что-то другое.
Жизнь. Настоящая, живая, с её рутиной и ссорами, с дурацкими спорами о печенье и прогулками до магазина, с чаем по вечерам и Колей, который приходит без звонка.
Она улыбнулась в темноте и закрыла глаза.
Завтра будет новый день. И она накормит Вику завтраком, и пойдёт в мастерскую, и нарисует что-то новое — на бумаге, из надежды, из будущего, которое теперь не пугало.
Потому что будущее было здесь.
И оно было их.