Ветер перемен
Гипс сняли через пять недель.
Вика вышла из кабинета врача с сияющими глазами и левой рукой, которая казалась тоньше правой, бледная, с шелушащейся кожей, но — целая. Пальцы слушались плохо, но врач сказал, что это дело времени: разработка, массаж, терпение.
— Терпение, — повторила Вика, сидя в машине по дороге домой, и Алекса услышала в её голосе такую знакомую усмешку. — Он меня не знает.
— Разрабатывать будешь аккуратно, — строго сказала Алекса, сидя за рулём. — Без фанатизма.
— Да-да, командир, — Вика смотрела на свою руку, сжимала и разжимала пальцы. Они слушались с трудом, но она улыбалась. — Главное, что теперь можно будет нормально держать руль.
— Ты ещё две недели будешь разрабатывать, — напомнила Алекса.
— Две недели, — Вика посмотрела в окно, на убегающую за стеклом дорогу. — Знаешь, я тут подумала.
— О чём?
— Помнишь, я обещала тебе кое-что? Когда встану на ноги.
Алекса покосилась на неё, но Вика смотрела вперёд, и лицо у неё было спокойное, почти задумчивое.
— Помню, — сказала Алекса. — Скорость. Ветер. Свобода.
— Всё правильно, — Вика кивнула. — Как только рука придёт в норму. Я хочу показать тебе одно место.
— Какое?
— Увидишь, — Вика улыбнулась, но ничего больше не добавила.
Алекса не стала спрашивать. Она знала Вику: если та задумала сюрприз, выпытывать бесполезно.
---
Две недели превратились в три — Вика с маниакальным упорством разрабатывала руку, делала упражнения, терпела боль, не жаловалась. Алекса видела, как по вечерам она сидит, сжимая эспандер, стиснув зубы, и каждый раз, когда предлагала помочь, получала в ответ:
— Сама.
Но теперь в этом «сама» не было злости. Было упрямство. То самое, которое когда-то, много лет назад, заставило Вику сесть на мотоцикл и не слезать с него.
Алекса тем временем работала в мастерской. Рисовала много, почти каждый день. Картины получались светлыми — не теми, мрачными, что она писала тогда в Берлине. В них было солнце, дорога, ветер. В них была Вика.
Одну картину она рисовала особенно долго. На ней были две фигуры на мотоцикле, летящие по трассе, и впереди — свет, такой яркий, что казалось, он вот-вот вырвется за пределы холста.
Она закончила её в тот день, когда Вика впервые после больницы завела свой мотоцикл.
— Слушай, — Вика зашла в мастерскую, пахнущая маслом и бензином, счастливая, как ребёнок. — Я прокатилась до конца посёлка и обратно. Рука работает. Всё работает.
— Ты ездила без меня? — Алекса подняла голову от картины.
— Так это же был тест-драйв, — Вика подошла ближе, увидела картину и замерла. — Это… это мы?
— Да, — Алекса отложила кисть. — Я хотела… не знаю. Запечатлеть. То чувство, когда ты рядом.
Вика долго смотрела на картину. Потом перевела взгляд на Алексу, и в глазах её было что-то такое, от чего у Алексы перехватило дыхание.
— В субботу поедем, — сказала Вика. — Туда, куда я обещала. Ты готова?
— Я давно готова, — Алекса улыбнулась.
---
Суббота выдалась солнечной, по-осеннему прозрачной, с низким золотым солнцем и запахом прелой листвы.
Вика выкатила мотоциклы из гаража. Свой — «Ямаху», которую чистила и смазывала все три недели, и Алексин — тот самый, на котором та приехала в холодный весенний день, теперь уже он неказался каким то отдаленным,а её, родной .
— Ты поедешь сама, — сказала Вика, протягивая шлем. — Я буду рядом. Дорогу покажу.
— Я уже какбы гонщица , — напомнила Алекса.
— Ну и ладно, — Вика усмехнулась. — Просто езжай за мной. Дорога дальняя, не сложная.
Они выехали за посёлок, когда солнце уже поднялось выше. Вика вела, Алекса держалась за ней, чувствуя, как ветер хлещет по куртке, как дорога уходит из-под колёс, как сердце бьётся в такт мотору.
Она боялась сначала. Но после первого часа страха не осталось — только дорога, только небо над головой, только Вика впереди, уверенная, сильная, с гипсом, который остался в прошлом.
Они ехали через лес, потом через поля, потом снова лес. Дорога петляла, поднималась в холмы, и Алекса не знала, куда они направляются, пока не увидела знакомый поворот.
Сердце пропустило удар.
Это был тот самый поворот. Тот, где два года назад Вика впервые посадила её на мотоцикл. Где всё началось.
Вика свернула, и они въехали на ту же самую поляну — ту, что на краю карьера. Только сейчас, осенью, она выглядела иначе: не зелёная, а золотая, с высоким небом и тихой водой внизу.
Вика заглушила мотор, сняла шлем. Алекса сделала то же самое.
— Помнишь это место? — спросила Вика, глядя на воду.
— Помню, — голос Алексы дрогнул. — Здесь ты сказала, что я справлюсь.
— И ты справилась, — Вика повернулась к ней. — Ты справилась со всем. С Москвой. С прошлым. С подвалом. С моим дурацким характером.
— Твой характер не дурацкий, — Алекса улыбнулась, чувствуя, как слёзы подступают к глазам. — Он… твой.
— И всё равно дурацкий, — Вика сделала шаг ближе. — Но ты почему-то его терпишь.
— Привыкла, — Алекса пожала плечами, но голос дрожал.
Вика смотрела на неё долго, серьёзно. Потом опустила руку в карман куртки и достала что-то маленькое, что блеснуло на солнце.
— Я не умею красиво говорить, — сказала она. — Ты знаешь. Я гонщица, мои слова — это мотор и дорога. Но здесь, на этом месте, где всё началось… — она замолчала, сжала в пальцах кольцо — простое, серебряное, с едва заметной гравировкой. — Я хочу, чтобы ты знала: ты — лучшее, что было в моей жизни. И я хочу, чтобы это было официально.
Алекса смотрела на кольцо, и слёзы текли по щекам, а она даже не пыталась их вытирать.
— Вика… — прошептала она.
— Я хочу, чтобы мы были семьёй, — голос Вики был ровным, но Алекса видела, как дрожат её пальцы. — По-настоящему. Со всеми правами и обязанностями. Чтобы если что — ты была первой, кто принимает решения. Чтобы если со мной что-то случится…
— Не говори так, — выдохнула Алекса.
— Хорошо, не буду, — Вика улыбнулась. — Но ты поняла. Я хочу быть твоей женой. Если ты, конечно, согласна.
Алекса смотрела на кольцо, потом на Вику, потом снова на кольцо. Слёзы текли, и она вытирала их рукой, но они всё текли и текли.
— Но мы же в России, — сказала она тихо. — Здесь это… незаконно. Нас не зарегистрируют. Это ничего не будет значить для государства.
Вика замерла. В её глазах мелькнуло что-то — растерянность? боль?
— Я знаю, — сказала она. — Но для меня будет значить. Для нас. А государство… — она усмехнулась, но усмешка вышла грустной, — государство не всегда право.
Алекса смотрела на неё, и слёзы текли всё сильнее. Она судорожно вытерла лицо, потом полезла в карман своей куртки — внутренний, на молнии, который всегда был застёгнут.
— Я тоже не умею красиво говорить, — сказала она дрожащим голосом, доставая два билета. — Я купила их ещё месяц назад. Хотела сделать сюрприз. Свозить тебя туда, где мы… где я поняла, что хочу быть с тобой всегда.
Вика посмотрела на билеты. На них было написано: «Москва — Берлин».
— Берлин, — прошептала Вика.
— Тот самый город, — Алекса сжимала билеты так, будто они были самым важным в мире. — Где мы встретились снова. Где я поняла, что без тебя не могу. Где… где всё началось по-настоящему.
Она перевела дыхание, посмотрела на Вику — на эту женщину, которая спасла её, которая не сломалась в подвале, которая научила её летать.
— Там это законно, — сказала Алекса. — В Берлине. Мы можем пожениться по-настоящему. Если ты, конечно, согласна.
Вика смотрела на билеты, потом на Алексу. В её глазах стояли слёзы — первые слёзы, которые Алекса видела у неё за всё время. Даже в подвале Вика не плакала.
— Ты… — голос Вики сел, она прочистила горло. — Ты купила билеты в Берлин?
— Да.
— Чтобы выйти за меня?
— Да, — Алекса всхлипнула. — Если ты сделаешь мне предложение.
Вика рассмеялась — сквозь слёзы, хрипло, счастливо. Она шагнула вперёд, схватила Алексу за плечи, притянула к себе.
— Ты невыносима, — сказала она, уткнувшись ей в макушку. — Ты знаешь это?
— Знаю, — Алекса обхватила её, чувствуя, как дрожит Вика. — И ты тоже.
— Я люблю тебя, — прошептала Вика. — Я люблю тебя так, что иногда мне страшно. Потому что если я тебя потеряю…
— Не потеряешь, — Алекса подняла голову, посмотрела ей в глаза. — Я здесь. Я всегда буду здесь.
Вика вытерла слёзы тыльной стороной ладони, потом взяла кольцо — простое серебряное кольцо, которое держала в руке всё это время.
— Так что скажешь? — спросила она. — Выходишь за меня?
Алекса протянула руку, глядя, как кольцо скользит на палец. Оно было чуть великовато — Вика, видимо, боялась ошибиться с размером, — но это было не важно.
— Выхожу, — сказала она, всё ещё плача. — Конечно, выхожу.
Вика выдохнула — шумно, облегчённо, как после долгой гонки. Потом достала второе кольцо — такое же, простое серебряное, — и протянула Алексе.
— Теперь твоя очередь, — сказала она с усмешкой. — Не всё же мне.
Алекса взяла кольцо, взяла Викину руку. Та дрожала — сильная, несгибаемая Вика, которая не боялась ни скорости, ни боли, сейчас дрожала.
— Я люблю тебя, — сказала Алекса, надевая кольцо. — Я люблю тебя с того самого дня, когда ты посадила меня на мотоцикл. Я люблю тебя за то, что ты не сдаёшься. За то, что ты научила меня не бояться. За то, что ты есть. Выходи за меня, Вика.
— Выхожу, — Вика сжала её руку. — Дурацкий вопрос.
Они стояли на поляне, обнявшись, с кольцами на пальцах, с билетами в Берлин в руках, и солнце светило так ярко, что вода в карьере казалась золотой.
— В Берлине, — сказала Вика, отстранившись, но не отпуская Алексиных рук. — Мы поженимся в Берлине. В городе, который помог нам снова встретиться.
— Я уже всё посмотрела, — Алекса достала телефон, дрожащими пальцами открыла закладки. — Есть место, где регистрируют без лишних вопросов. Не ратуша, но… красиво. Старое здание, на берегу Шпрее. Я подумала, тебе понравится.
— Ты всё спланировала? — Вика приподняла бровь.
— Я художница, — Алекса улыбнулась. — Я планирую красивое.
— А я гонщица, — Вика усмехнулась. — Я отвечаю за скорость.
— Договорились, — Алекса сжала её руку. — Только в этот раз без аварий.
— Без аварий, — пообещала Вика. — Только дорога. Только мы.
Они стояли на краю карьера, смотрели на воду, на золотую листву, на небо, такое высокое, такое чистое. Впереди был Берлин, и регистрация, и долгая дорога домой. Впереди была жизнь — их жизнь, которую они выстроили сами, из осколков прошлого, из страха и боли, из надежды и любви.
— Ты не боишься? — спросила Вика.
— Чего?
— Всего, — Вика обвела рукой горизонт. — Будущего. Нас.
— Нет, — Алекса покачала головой. — С тобой — нет.
Вика повернулась к ней, взяла за подбородок, поцеловала — легко, невесомо, как ветер.
— Тогда поехали домой, — сказала она. — Надо билеты смотреть. И платье выбирать. Ты же не хочешь выходить за меня в мотоциклетной куртке?
— А что, нельзя? — Алекса притворно нахмурилась.
— Можно, — Вика усмехнулась. — Но я хочу посмотреть на тебя в платье. Хотя бы один раз.
— Тогда и ты наденешь платье, — Алекса подняла бровь.
— Я? — Вика фыркнула. — Я в платье? Ты меня видела в платье?
— Ни разу, — призналась Алекса. — Алекса захохотала .
— Ни за что,ты посмотри на нее она ее и смеется,— Вика вздохнула и начала щекотать Алексу. — Давай обойдемся без этого думаю костюма будет достаточно шгш
— Достаточно, — Алекса улыбнулась, чувствуя, как кольцо на пальце — ещё чужое, непривычное — согревает кожу.
Они надели шлемы, завели моторы. Вика, как всегда, впереди, Алекса за ней. Но теперь они ехали не просто по дороге. Они ехали домой — к новому дому, к новой жизни, к новому началу.
Ветер свистел в ушах, солнце золотило листву, и дорога уходила вперёд — ровная, длинная, полная обещаний.
Алекса смотрела на Вику впереди, на её прямую спину, на уверенные руки на руле, и чувствовала, как сердце наполняется чем-то таким огромным, что не помещается в груди.
Это была любовь. Настоящая, выстраданная, наконец-то спокойная.
И впереди у них был Берлин. И кольца. И обещание, которое никто не сможет отменить — ни государство, ни время, ни страх.
Потому что они сами выбрали друг друга. Сами.
И это было главным.