Прощай Берлин
Бабушкино сообщение не выходило из головы три дня.
Алекса сидела в мастерской, смотрела на новый холст, но не могла сделать ни мазка. Внутри что-то шевелилось — то, что она считала похороненным глубоко, засыпанным берлинской свободой, новыми татуировками, скоростью на мотоцикле.
«Она спрашивала про тебя. Вика. Приезжала, стояла у калитки. Сказала, что хочет поговорить».
Алекса перечитала сообщение в десятый раз. Потом в одиннадцатый.
— Ты сегодня как вареная, — заметила Марта, заходя в мастерскую с двумя стаканчиками кофе. — Что случилось?
— Бабушка написала, — Алекса взяла кофе. — Вика приходила. Спрашивала обо мне.
— И? — Марта села на подоконник.
— И ничего, — Алекса пожала плечами. — Я не знаю, что с этим делать.
— Хочешь вернуться?
— Не знаю.
— Врешь, — Марта отпила кофе. — Ты хочешь вернуться. Просто боишься.
— Боюсь, — призналась Алекса. — Боюсь, что всё повторится. Что она снова меня выгонит. Что я снова буду сидеть на крыльце и ждать, когда она вернется.
— А если не повторится? — Марта смотрела на неё внимательно. — Если она изменилась?
— Люди не меняются.
— Меняются, — Марта покачала головой. — Когда хотят. Ты же изменилась. Посмотри на себя.
Алекса посмотрела на свои руки — татуировки, которые она сделала за этот год, на проколы, на волосы цвета красного дерева. Да, она изменилась. Но изменилась ли Вика?
— Дай себе время, — сказала Марта. — Не принимай решение сейчас. Подумай. Неделю.
— Неделю?
— Неделю, — Марта кивнула. — Если через неделю захочешь вернуться — поезжай. Если нет — оставайся. Но не мучай себя.
---
Алекса взяла неделю.
Она ходила по Берлину, смотрела на улицы, на дома, на людей. Сидела в мастерской, пыталась рисовать, но ничего не получалось. Ездила на мотоцикле по ночному городу, чувствуя ветер, скорость, свободу, которая теперь казалась не полной.
На четвертый день она позвонила бабушке.
— Ба, я еще не решила, — сказала она.
— Я знаю, — голос бабушки был спокойным. — Ты всегда долго решаешь.
— Она еще приходила?
— Нет, — бабушка вздохнула. — Но Колян видел её в поселке. Говорит, стоит у озера, смотрит на воду. Как ты раньше.
Алекса почувствовала, как внутри что-то сжалось.
— А Колян как?
— Скучает, — бабушка усмехнулась. — Приходит каждый день, спрашивает, не звонила ли ты. Цветы приносит. Говорит, что ждет.
— Передай ему, что я скоро позвоню.
— Передам, — бабушка помолчала. — Лекса, ты только не торопись. Мы все подождем.
---
На шестой день Алекса поехала в мотосалон.
Она знала, что делает, еще когда садилась в автобус. Знала, когда рассматривала черный «Ямаха», похожий на тот, на котором когда-то гоняла Вика. Знала, когда выбрала другой цвет — глубокий синий, цвет ночного неба перед рассветом.
— Вы уверены? — спросил продавец, когда она достала карту.
— Уверена, — Алекса подписала документы, не глядя.
Она забрала мотоцикл через два дня. Синий, блестящий, с мощным двигателем, который урчал, как зверь. Алекса села за руль, провела руками по бензобаку, чувствуя, как внутри поднимается что-то, что она считала давно умершим.
Не надежда. Решимость.
---
В последний вечер они с Мартой сидели на крыше, смотрели на Берлин, который светился внизу.
— Ты решила, — сказала Марта. Это не был вопрос.
— Решила, — Алекса кивнула. — Я еду.
— Надолго?
— Не знаю, — Алекса покачала головой. — Может, навсегда. Может, вернусь.
— А как же стажировка? Академия? Выставки?
— Всё это будет и в России, — Алекса улыбнулась. — Я не перестану быть художницей. Просто буду рисовать там.
— Из-за неё?
— Из-за себя, — Алекса посмотрела на звёзды. — Я поняла, что всё это время не жила. Я существовала. А теперь хочу жить. По-настоящему. Со всеми рисками.
— Она может снова сделать больно.
— Может, — Алекса кивнула. — Но я теперь другая. Я не сломаюсь.
Марта обняла её, крепко, по-сестрински.
— Возвращайся, если что, — сказала она. — Берлин никуда не денется.
— Вернусь, — пообещала Алекса. — Обязательно.
Марта обняла её, сказала, что будет скучать, что Берлин никуда не денется, что она всегда может вернуться. Алекса кивнула, сунула в рюкзак последние рисунки, закрыла дверь.
---
В Питере её встретил Колян.
Стоял на перроне, в старой куртке, с двумя кружками кофе, улыбался так, будто год разлуки не случился.
— Приехала, блядь! — заорал он, когда увидел её. — А я уж думал, ты там навсегда останешься, со своими берлинскими художниками!
— Не дождешься, — Алекса подошла, обняла его. Колян пах табаком и бензином, как всегда.
— Держи, — он сунул ей кружку. — Кофе, сладкий, с молоком. Не забыл, как ты пьешь?
— Не забыл, — Алекса отпила, почувствовала, как тепло разливается внутри. — Спасибо.
— Не за что, — Колян взвалил её сумку на плечо. — Поехали. Сессию сдавать надо, а то отчислят тебя к херам собачьим.
— Меня не отчислят, — Алекса шла рядом, смотрела на знакомые улицы, на серое небо, на Неву. — Я лучшая на курсе.
— Самоуверенная, — Колян толкнул её плечом. — Это Берлин тебя испортил.
— Это Берлин меня вылечил, — Алекса усмехнулась.
---
Четыре дня она сдавала работы.
Кураторы рассматривали её берлинскую серию, перешептывались, задавали вопросы. Алекса стояла у своих рисунков — улицы, мосты, старый дуб во дворе общежития, ночные трассы, мотоциклы, летящие в темноту. И один портрет, который она нарисовала в последнюю ночь. Вика на мотоцикле, черный шлем, волосы выбиваются из пучка, выбритые виски блестят в свете фар. Она не планировала его показывать, но куратор увидела, подошла, спросила:
— Это ваша работа?
— Да, — Алекса не отвела взгляда.
— Кто это?
— Человек, который научил меня ездить, — сказала Алекса. — И не бояться.
Куратор посмотрела на неё, на портрет, улыбнулась.
— Это лучшая работа в серии, — сказала она. — Живая. Настоящая. Вы ее любите?
— Люблю, — ответила Алекса. — Очень.
---
Вещи из Берлина приходили каждый день.
Колян помогал таскать коробки в комнату в общаге, матерился, когда ронял, спрашивал, зачем ей столько красок и бумаги.
— Ты что, собралась весь Питер перерисовать? — спросил он, когда очередная коробка едва не прибила его к стенке.
— Весь, — Алекса рассмеялась. — И тебя тоже. Сиди смирно.
— Сижу, — Колян плюхнулся на стул, смотрел, как она разбирает вещи, раскладывает рисунки. — Алекса, ты чего?
— В каком смысле?
— Ну, ты какая-то… другая, — он замялся. — Спокойная, что ли. Раньше в тебе боль была. Сейчас — тишина.
— Берлин научил, — Алекса села рядом. — Там было время подумать.
— И что надумала?
— Что хочу домой, — она посмотрела на него. — Не в Питер. В поселок. К бабушке, к дедушке. К тебе.
— Ко мне? — Колян усмехнулся, но в глазах мелькнуло что-то теплое.
— К тебе, — Алекса взяла его за руку. — Ты ждал.
— Ждал, — он сжал её пальцы. — Год. Ебаный год, Алекса.
— Я знаю, — она погладила его руку. — Спасибо.
— Не за что, — Колян отпустил её, встал. — Ладно, давай заканчивай. Завтра последний день сессии, а потом…
— А потом?
— А потом поедем в поселок, — Колян усмехнулся. — Я тебя отвезу. А там — как пойдет.
---
В пятницу Алекса получила зачетку с отличными оценками, забрала последнюю коробку с рисунками и села в Колянову «Ниву».
— Ты уверена? — спросил он, выруливая на трассу.
— Уверена, — Алекса смотрела в окно, на сосны, которые мелькали за стеклом.
— А как же твой синий байк?
— В гараже, — Алекса улыбнулась. — Я заберу его, когда приеду в поселок.
— То есть ты хочешь сказать, что приедешь в поселок на мотоцикле?
— Хочу, — Алекса кивнула. — Чтобы все ахуели.
— Ты стала наглой, — Колян рассмеялся.
— Это Берлин, — Алекса пожала плечами. — Город учит.
---
Колян высадил её у бабушкиного дома, помог занести вещи, пообещал зайти вечером, попрощался и уехал.
Бабушка плакала, обнимала, гладила по голове, говорила, что она похудела, что волосы красивые, что татуировок прибавилось. Дедушка молчал, улыбался в усы, только руку пожал крепко.
— А где Вика? — спросила Алекса, когда они сели ужинать.
— В Питере, — бабушка вздохнула. — Но приезжает. Иногда. Стоит у озера, смотрит на воду.
— А сегодня?
— Не знаю, — бабушка покачала головой. — Может, приедет. Может, нет.
Алекса кивнула, не стала больше спрашивать.
---
На следующее утро она пошла в гараж.
Синий «Ямаха» стоял там, где она его оставила — в углу, под брезентом. Алекса сдернула ткань, провела рукой по бензобаку, по рулю, по сиденью. Берлинский байк, который она купила на первую стипендию, который возил её по ночным трассам, который стал её свободой. Теперь он был здесь. Дома.
— Ну что, поехали? — сказала она мотоциклу, завела двигатель.
Мотор заурчал, низко, уверенно. Алекса выкатила мотоцикл из гаража, надела шлем, вырулила на дорогу.
Ветер ударил в лицо, волосы цвета красного дерева развевались за спиной, светлые пряди у лица бились по щекам. Она летела по знакомой дороге, обгоняла редкие машины, чувствовала скорость, свободу, возвращение. Год тишины, год боли, год, который изменил её, остался позади.
Она въехала в поселок, когда солнце уже клонилось к закату.
Сосны, озеро, старые дома. Всё как год назад. И дом напротив, где горел свет.
Алекса сбросила скорость, подъехала к бабушкиной калитке. Сердце колотилось где-то в горле. Она сняла шлем, волосы рассыпались по плечам, ветер трепал их, путал светлые пряди с красными.
Из дома напротив вышла Вика.
Стояла на крыльце, в старой футболке, с кружкой в руке. Волосы собраны в пучок, выбритые виски блестят в свете уличного фонаря. Смотрела на Алексу, на синий мотоцикл, на татуировки, которые теперь покрывали руки, на проколы, на волосы, и не могла вымолвить ни слова.
— Привет, — сказала Алекса, слезая с мотоцикла.
— Ты… — голос Вики сел. — Ты вернулась.
— Вернулась, — Алекса сняла шлем, повесила на руль. — Насовсем.
— Насовсем? — Вика спустилась с крыльца, подошла ближе. — Ты остаёшься?
— Остаюсь, — Алекса смотрела на неё. — Если ты не против.
Вика смотрела на неё, на мотоцикл, на татуировки, на волосы. В глазах боролись боль, надежда, страх.
— Это твой? — спросила она, кивая на синий «Ямаха».
— Мой, — Алекса кивнула. — Из Берлина. Купила на первую стипендию. Научилась ездить.
— Ты гоняешь?
— Гоняю, — Алекса усмехнулась. — Медленнее тебя, но догоню, если надо.
Вика рассмеялась — хрипло, сдавленно, но впервые за этот год.
— Ты изменилась, — сказала она.
— Знаю, — Алекса подошла ближе. — Волосы теперь красные. Татуировок прибавилось. И мотоцикл.
— Я видела, — Вика смотрела на неё, не отрываясь. — Ты красивая.
— Ты тоже, — Алекса остановилась в шаге. — Скучала?
— Очень, — голос Вики дрогнула. — Каждый день.
— А почему не приехала?
— Боялась, — Вика опустила глаза. — Думала, ты меня не простишь.
— Не простила, — Алекса взяла её за руку. — Но я люблю тебя. И хочу попробовать снова.
Вика смотрела на их сцепленные руки, на татуировки, на пальцы, которые гладили её ладонь.
— А если я снова сделаю больно? — спросила она.
— Сделаешь — уйду, — Алекса сжала её пальцы. — Но сначала попробую вернуть. Я теперь умею.
— Ты стала наглой, — Вика усмехнулась.
— Это ты виновата, — Алекса шагнула ближе. — Ты меня такой сделала.
— Я? — Вика подняла голову.
— Ты, — Алекса смотрела ей в глаза. — Ты научила меня не сдаваться. Даже когда хочется.
Вика смотрела на неё, и в глазах таял лёд, который копился год.
— Я люблю тебя, — сказала Вика. — Я всегда любила. Я просто боялась.
— Знаю, — Алекса улыбнулась. — Но теперь ты будешь доказывать. Каждый день.
— Буду, — Вика обняла её, прижала к себе. — Всю жизнь.
— Договорились, — Алекса уткнулась носом ей в шею, пахло бензином, кожей, домом.
— Как ты доехала? — спросила Вика, не отпуская.
— Быстро, — Алекса усмехнулась. — Я теперь гоняю. На своем байке.
— Научишь?
— Научу, — Алекса отстранилась, посмотрела на неё. — Если будешь хорошо себя вести.
— Наглая, моя наглая, — Вика усмехнулась.
—Ну это мы еще посмотрим—Алекса хмыкнула и отпустила руку старшей
— Вы там охренели? — раздался голос Коляна от калитки. — Я тут цветы таскаю, вещи помогаю перевозить, а вы зажимаетсь тут ? И нихуя мне?
Алекса рассмеялась, обернулась. Колян стоял у калитки, с букетом полевых цветов в одной руке и коробкой с красками в другой.
— Колян, заходи, — позвала она. — Познакомлю тебя с моим мотоциклом. Из Берлина, блядь.
— С твоим мотоциклом? — Колян зашел во двор, поставил коробку. — Ты что, реально научилась гонять?
— Научилась, — Алекса взяла цветы. — Спасибо.
— Не за что, — Колян посмотрел на Вику, на Алексу, на их руки, которые были только что переплетены. — Вы теперь снова?
— Я подумаю, — Алекса кивнула.
— Ну и пиздец, — Колян усмехнулся. — Ладно, я рад. Если честно. А то она, — он кивнул на Вику, — ходила как вареная, все глаза проглядела.
— Заткнись, — Вика толкнула его.
— Не затыкайся, — Алекса взяла Коляна за руку. — Пойдем в дом. Бабушка пирогов напекла.
— Пирогов? — Колян оживился. — Тогда я с вами.
Они зашли в дом, и бабушка, увидев их троих, только покачала головой, но ничего не сказала. Поставила на стол чай, пироги, варенье.
— Садитесь, — сказала она. — Все поместитесь.
Алекса села между Викой и Коляном, чувствовала их тепло, их присутствие. Год разлуки, год боли, год, который изменил её, остался позади. Она вернулась. Не за Викой. За собой. За своей жизнью. И теперь эта жизнь начиналась заново.
— Вика, — сказала она, когда бабушка ушла на кухню.
— М?
— Завтра покатаемся? Я покажу, чему научилась в Берлине.
— Покатаемся, — Вика взяла её за руку. — Если не боишься, что я тебя обгоню.
— Не обгонишь, — Алекса усмехнулась.
— Спорим?
— Спорим, — Алекса сжала её пальцы.
— Вы спорите? — Колян откусил пирог. — Я буду судьей. И если Вика проиграет — она мне мотоцикл чинит месяц.
— Идет, — Вика кивнула.
— А если проиграю я? — спросила Алекса.
— Тогда ты рисуешь мой портрет, — Колян усмехнулся. — В полный рост. И вешаешь на стену.
— Договорились, — Алекса рассмеялась.
Они сидели за столом, пили чай, смеялись, спорили, и Алекса чувствовала, как год разлуки тает, как всё становится на свои места. Не как раньше — по-новому. По-взрослому.
---
Ну что испугались да? Я не собираюсь их так быстро мерить.. пусть теперь мучаются