Другая
Год в Берлине изменил Алексу больше, чем три года в Москве.
Она заметила это в зеркале однажды утром, когда собиралась на открытие выставки. Волосы, которые раньше были русые, теперь отливали красным деревом — насыщенным, глубоким цветом, который Марта назвала «огненным». Только пряди у лица остались светлыми, выбивались из общей массы, как напоминание о том, кем она была раньше.
Татуировок прибавилось. На левом предплечье появился берлинский медведь, стилизованный под уличные граффити — память о первом годе, о мастерской на Кройцберге, о ночах, когда они с Мартой рисовали стены заброшенных зданий, пока полиция не разгоняла их. На правом запястье — дата: день, когда она подписала контракт на годовую стажировку. На ребрах, под сердцем, маленький дуб — тот самый, во дворе общежития, под которым она сидела в самые тяжелые дни.
Проколов тоже стало больше. В левом ухе добавилось два кольца, в правом — три. Маленький стержень в брови, который Марта сделала ей в день рождения, сказав: «Тебе идет быть дерзкой».
Алекса провела пальцами по татуировкам, улыбнулась своему отражению. Она не узнавала себя. И это было хорошо.
— Ты готова? — Марта заглянула в комнату. — Такси уже ждет.
— Иду, — Алекса взяла кожаную куртку — новую, купленную в берлинском секонд-хенде, потертую, пахнущую чужими историями.
На шее — серебряная цепочка с подвеской в виде мотоцикла. Её первой стипендии хватило на права, на курсы, на старый «Ямаха», который она нашла на интернет-барахолке. Теперь он стоял во дворе общежития, ржавый, но верный. Она научилась на нем ездить быстрее, чем говорить по-немецки.
— Ты сегодня красивая, — Марта окинула её взглядом. — Совсем другая.
— Другая? — Алекса поправила волосы.
— Когда ты приехала, ты была как стекло, — Марта задумалась. — Прозрачная, хрупкая. А теперь — как сталь. Такая же гибкая, но не сломаешь.
— Это Берлин, — Алекса усмехнулась. — Город учит выживать.
— Это ты, — Марта покачала головой. — Берлин просто дал тебе время.
---
Выставка прошла успешно.
Работы Алексы висели в центре зала — серия «Дороги», которую она рисовала последние полгода. Улицы Берлина, ночные трассы, пустые шоссе, мотоциклы, летящие в темноту. В каждой работе была скорость, свобода, одиночество, которое перестало быть больным.
— Это ваша лучшая серия, — сказал куратор, пожимая ей руку после открытия. — В ней есть что-то… настоящее. Вы нашли свой голос.
— Спасибо, — Алекса улыбнулась.
— Что дальше? — спросил он. — Остаетесь?
— Пока не знаю, — она посмотрела на свои рисунки. — Я еще не решила.
— Не торопитесь, — куратор кивнул. — Берлин никуда не денется.
---
После выставки они с Мартой поехали на мотоциклах к реке.
Алекса вела быстро, ветер трепал её волосы, красные пряди мешались со светлыми, летели назад. Она чувствовала скорость, свободу, холодный воздух, который обжигал лицо. Это было похоже на то, что она чувствовала когда-то. Но теперь это было её, а не чужое.
— Ты гонишь! — крикнула Марта, когда они остановились у набережной.
— А ты отставала! — крикнула Алекса в ответ, снимая шлем.
Волосы рассыпались по плечам, выбились из-под шлема, и Марта смотрела на неё с улыбкой.
— Знаешь, — сказала Марта, доставая пиво из рюкзака. — Когда ты приехала, я думала, ты сломаешься. Было в тебе что-то… надломленное.
— Я и сломалась, — Алекса взяла банку, открыла. — Но потом собрала себя заново.
— По-другому?
— По-другому, — Алекса отпила пиво. — Так, как я хочу.
— И что теперь? — Марта смотрела на реку, на огни, которые отражались в воде.
— Теперь я живу, — Алекса улыбнулась. — Просто живу.
Они сидели на набережной, смотрели на Берлин, который светился тысячами огней, и Алекса думала о том, что год назад она не могла представить себя здесь. Не могла представить, что будет сидеть на мотоцикле, пить пиво, смеяться, чувствовать себя свободной.
Она достала телефон, посмотрела на фотографию, которую Колян прислал неделю назад. Он стоял у её дома, улыбался, в руках — букет полевых цветов. Подпись: «Скучаю. Жду. Твои цветы завяли, пришлось новые купить».
Она улыбнулась, написала: «Скоро приеду. Обещаю».
Ответ пришел через минуту: «Врунья».
«Проверишь», — ответила она.
«Проверю», — пообещал Колян.
Алекса убрала телефон, посмотрела на небо. Звезды здесь были другими, не такими яркими, как в поселке. Но она уже привыкла.
— Алекса, — сказала Марта.
— М?
— Ты когда-нибудь расскажешь про неё?
— Про кого?
— Про ту, из-за которой ты сбежала, — Марта посмотрела на неё. — Я вижу, как ты иногда смотришь на свои рисунки. На те, где мотоциклы, где скорость. Там есть что-то, чего нет в других работах. Тоска.
Алекса молчала. Потом достала телефон, нашла старую фотографию — Вика на мотоцикле, черный шлем, волосы выбиваются из пучка, выбритые виски блестят на солнце. Она сделала этот снимок в июле. Кажется, сто лет назад.
— Это она, — Алекса протянула телефон Марте.
Марта смотрела долго.
— Красивая, — сказала она. — И глаза… тяжелые.
— Она тяжелая, — Алекса забрала телефон. — Но я её любила.
— А сейчас?
— Сейчас — нет, — Алекса покачала головой. — Сейчас я просто вспоминаю. Иногда.
— И что чувствуешь?
— Ничего, — Алекса улыбнулась. — И это самое лучшее, что могло случиться.
Они допили пиво, и Алекса встала, потянулась.
— Поехали обратно, — сказала она. — Завтра рано вставать.
— Куда? — Марта поднялась.
— В мастерскую, — Алекса надела шлем. — У меня новая серия. Про дороги.
— Опять дороги?
— Теперь — другие, — Алекса завела мотоцикл. — Те, по которым я еду сама.
---
Она вернулась в общежитие поздно, но спать не хотелось.
Села на подоконник, достала блокнот, начала рисовать. Не Берлин, не дороги, не мотоциклы. Поселок. Сосны, озеро, дом напротив. Вика, которая сидит на крыльце, курит, смотрит на звёзды.
Она рисовала долго, тщательно, прорабатывая каждую деталь. Выбритые виски, волосы, собранные в пучок, татуировки на руках, которые она помнила наизусть. Когда рисунок был готов, она смотрела на него, и внутри было пусто. Не больно, не обидно — пусто.
— Прощай, — сказала она тихо, закрывая блокнот. — Прощай, Вика.
Она убрала рисунок в папку, где лежали другие — берлинские пейзажи, наброски для новой серии, портреты Марты, Коляна, бабушки. Положила папку в ящик стола, закрыла.
Потом встала, подошла к зеркалу, посмотрела на себя. Красное дерево волос, светлые пряди у лица, татуировки, проколы, глаза, которые стали спокойнее. Она не узнавала себя. И это было хорошо.
— Ты справилась, — сказала она своему отражению. — Ты справилась.
Телефон завибрировал. Сообщение от бабушки: «Лекса, приезжай. Мы скучаем. И Колян скучает. И… она спрашивала про тебя. Вика. Приезжала, стояла у калитки. Сказала, что хочет поговорить».
Алекса смотрела на экран, и внутри что-то дрогнуло. Не боль, не надежда — любопытство.
«Скоро приеду, ба. Обещаю».
«Когда?»
«Скоро».
Она убрала телефон, посмотрела в окно. Берлин спал, только огни горели вдалеке, как звёзды, которые не могли погаснуть. Она думала о том, что год назад бежала от себя. А теперь — нашла. И может быть, теперь она готова вернуться. Не к Вике. Не к тому, что было. А к себе. К своей жизни. К тем, кто ждал.
---
Конец тридцать третьей главы. Я жду ваши возмущения, но все будет в порядке не парьтесь