Ratio summer kisses

Алекса вернулась из Питера вечером. Додж стоял у калитки, Вика вышла встречать, увидела её — и замерла.

— Ты чего? — спросила Алекса, вылезая из машины.

— Смотрю, — Вика подошла, взяла её за подбородок, повернула лицо к свету фонаря. Синяк под глазом уже почти сошёл, губа зажила, но следы ещё были видны. — Заживает.

— Уже почти прошло, — Алекса накрыла её руку своей. — Не смотри так.

— Как?

— Как будто я стеклянная.

— Ты стеклянная, — Вика усмехнулась, но в глазах было что-то тяжёлое. — Пойдём. Бабушка пирогов напекла.

---

За ужином бабушка смотрела на Алексу, на Вику, на синяк, который всё ещё желтел под глазом, и молчала. Дедушка сидел в углу, ковырял вилкой в тарелке, тоже молчал.

— Что случилось? — спросила Алекса, чувствуя напряжение.

— Ничего, — слишком быстро сказала бабушка.

— Ба.

— Лекса, — бабушка отложила вилку. — Твоя мать звонила.

Алекса замерла.

— Когда?

— Сегодня утром, — бабушка посмотрела на Вику, потом на Алексу. — Она знает про Андрея. Про то, что он здесь был. Про то, что он сделал.

— И что сказала?

— Сказала, что он уехал. Что он не вернётся. Что она… — бабушка замолчала, подбирая слова. — Что она не знала. Что он ей сказал, что ты сама приехала вещи забрать.

— И она поверила?

— Она хочет верить, — бабушка вздохнула. — Она слабая, Лекса. Она всегда была слабой. Но она твоя мать.

— Ба, — Алекса почувствовала, как внутри поднимается злость. — Он меня избил. Он угрожал Вике. Он хотел…

— Я знаю, — бабушка перебила. — Я знаю. Но она просила передать, что любит тебя. И что надеется, что ты когда-нибудь простишь.

Алекса сжала кулаки, чувствуя, как ногти впиваются в ладони.

— Вика, — сказала она, не глядя на неё. — Ты знала?

— Знала, — голос Вики был ровным. — Я не хотела, чтобы ты расстраивалась перед сессией.

— И что ты ей сказала?

— Сказала, что если её муж ещё раз появится — я его убью. И что она может звонить, когда захочет, но чтобы не ждала, что ты будешь бегать за ней с прощением.

— Вика! — бабушка возмутилась.

— А что? — Вика посмотрела на неё. — Правду. Она выбрала этого мудака. Она позволила ему избить свою дочь. Она не приехала, не позвонила, не спросила, жива ли. А теперь она «любит» и «надеется на прощение». Нахуй такое прощение.

За столом повисла тишина. Алекса смотрела на Вику, на её сжатые челюсти, на татуировки, которые ходили ходуном под кожей, и чувствовала, как внутри что-то отпускает.

— Ты права, — сказала она.

— Алекса, — бабушка попыталась возразить.

— Нет, ба, — Алекса покачала головой. — Она права. Я не буду бегать. Я не буду просить. Если мама хочет меня — пусть приедет. Сама. Без Андрея. И пусть посмотрит мне в глаза.

Бабушка вздохнула, но ничего не сказала.

---

Ночью они лежали в комнате Алексы. За окном стрекотали сверчки, где-то лаяла собака, в доме напротив горел свет — Викин дом, пустой, потому что она была здесь.

— Ты злишься? — спросила Вика.

— На кого?

— На меня. Что я не сказала про звонок.

— Нет, — Алекса повернулась к ней. — Ты хотела, чтобы я спокойно сдала сессию.

— Сдала?

— Лучшая на курсе, — Алекса улыбнулась. — Куратор сказала, что моя серия — лучшая.

— Я знала, — Вика усмехнулась. — Я всегда знала.

— Ты ничего не знала.

— Знала, — Вика притянула её к себе, поцеловала в макушку. — Ты — лучшая. Всё. Точка.

— Ты предвзятая.

— Я твоя девушка, — Вика погладила её по спине. — Мне можно.

---

Через два дня в поселке объявилась Настя.

Алекса увидела её у магазина, когда ходила за хлебом. Настя стояла у витрины, разглядывала местный ассортимент, в руках — старый плёночный фотоаппарат.

— Привет, художница! — крикнула она, заметив Алексу. — Я слышала, ты в Питер ездила? Как успехи?

— Нормально, — Алекса подошла ближе. — Даже лучшая на курсе.

— Охренеть! — Настя искренне обрадовалась. — Это же круто! Ты теперь официально?

— Официально, — Алекса улыбнулась. — Пойдём, покажу, что привезла.

---

Они провели вместе весь день. Настя показывала свои фотографии — старые заводы, заброшенные дома, питерские крыши. Алекса рассказывала про академию, про куратора, про то, как сдавала работы.

— А это что? — спросила Настя, когда они зашли в комнату Алексы и увидели новый рисунок на столе — Вика после гонки, в шлеме, с мокрыми волосами, глаза горят.

— Моя девушка, — Алекса почувствовала, как краснеет.

— Вика?

— Ага.

— Ты часто её рисуешь?

— Постоянно, — Алекса улыбнулась. — Она лучшая модель. Не позирует, не жалуется. Просто живёт.

— Везёт ей, — Настя усмехнулась. — У меня бывшая терпеть не могла, когда я её фотографировала. Говорила, что я её старею.

— Нестареющую надо было искать, — Алекса подмигнула.

Они рассмеялись, и в этот момент в дверях появилась Вика. Стояла, прислонившись к косяку, руки в карманах, волосы собраны в пучок, выбритые виски блестят.

— О, Вика, — Настя обернулась. — А мы тут твой портрет обсуждаем.

— Обсуждайте, — Вика зашла в комнату, села на кровать, не глядя на Алексу. — Я не против.

— Ты красивая, — сказала Настя. — Алекса тебя очень точно рисует.

— Знаю, — Вика усмехнулась. — Она меня уже сто раз нарисовала. Наверное, надоело.

— Не надоело, — Алекса почувствовала, как напряжение повисло в воздухе. — Никогда не надоест.

— Ладно, — Настя встала. — Я пойду. Бабушка ждёт. Алекса, завтра зайду, покажешь остальные работы?

— Заходи, — Алекса кивнула.

Настя ушла, и в комнате повисла тишина. Вика сидела на кровати, смотрела в стену, пальцы барабанили по колену.

— Ты ревнуешь? — спросила Алекса.

— Нет, — слишком быстро ответила Вика.

— Врёшь.

— Я не вру, — Вика подняла голову. — Я просто… не люблю, когда кто-то другой рассматривает меня на рисунках.

— Она фотограф, — Алекса села рядом. — Она смотрела на технику, на линии. Не на тебя.

— А на кого?

— На работу, — Алекса взяла её за руку. — Вика, она просто подруга.

— Подруга, — Вика усмехнулась. — Ты её знаешь три дня.

— А тебя знала три недели, прежде чем поцеловала.

Вика замолчала. Смотрела на их сцепленные руки, на татуировки, на пальцы, которые гладили её ладонь.

— Это другое, — сказала она.

— Почему?

— Потому что я — это я. А она…

— Что — она? — Алекса почувствовала, как внутри закипает раздражение. — Она девушка, которая интересуется искусством. Которая хочет стать фотографом. Которая не пытается меня отбить, а просто общается.

— Я не говорю, что она пытается.

— Тогда что ты говоришь?

Вика выдернула руку, встала, прошла к окну. Стояла, смотрела на улицу, на дом Насти, на дорогу.

— Я говорю, что ты уезжаешь в Питер, — голос у неё был глухой, ровный. — Там будут новые люди, новые знакомые, новые друзья. А я останусь здесь. И буду думать, что ты там, с кем-то, кто умнее, интереснее, лучше.

— Вика, — Алекса встала, подошла к ней. — Ты говоришь ерунду.

— Не ерунду, — Вика повернулась, и в глазах была боль. — Я не умею рисовать. Не умею говорить красиво. Не умею быть той, кто будет обсуждать с тобой искусство. Я умею только гонять и материться.

— И это всё, что мне нужно, — Алекса взяла её лицо в ладони. — Ты думаешь, я хочу, чтобы ты говорила про искусство? Ты думаешь, мне нужен кто-то, кто будет разбираться в красках и линиях? Мне нужна ты. Та, которая называет мои рисунки «хуйнёй», когда они реально хуйня. Которая говорит, что я лучшая, даже когда я сама в это не верю. Которая держит меня, когда я плачу, и не задаёт вопросов.

— Алекса…

— Заткнись, — Алекса прижалась губами к её губам, не давая сказать. — Ты — моя муза. Ты — моё вдохновение. Ты — единственная, кто нужен мне для того, чтобы рисовать. Без тебя я просто мараю бумагу. С тобой — делаю искусство.

Вика смотрела на неё, и в глазах боролись сомнение и надежда.

— Ты это серьёзно? — спросила она.

— Серьёзнее некуда, — Алекса поцеловала её в лоб, в щёку, в уголок губ. — А теперь прекрати ревновать к Насте. Она просто подруга. А ты — моя жизнь.

— Ты наглая, — Вика усмехнулась, но напряжение ушло из плеч.

— Это ты меня такой сделала.

— Значит, стараюсь, — Вика обняла её, прижала к себе. — Ладно. Не буду ревновать. Буду стараться.

— Обещаешь?

— Обещаю, — Вика поцеловала её в макушку. — Но если она начнёт на тебя смотреть как-то не так…

— Что?

— Я ей быстро объясню, где раки зимуют.

Алекса рассмеялась, уткнулась носом ей в шею.

— Ты невыносима.

— Знаю. Но ты любишь меня.

— Люблю, — Алекса подняла голову. — Очень. А теперь пойдём. Бабушка ужин оставила.

— А Настя? — Вика прищурилась.

— Настя сегодня у себя, — Алекса взяла её за руку. — И завтра, и послезавтра. Сегодня ты — моя. И только ты.

— То-то же, — Вика усмехнулась, и в её глазах наконец появилось что-то тёплое, живое.

Они вышли на кухню, где бабушка уже накрыла на стол. Дедушка сидел в углу, ковырял газету, но, увидев их, улыбнулся.

— Вика, — сказал он. — Ты сегодня остаёшься?

— Остаюсь, — Вика села за стол. — Если вы не против.

— Не против, — бабушка поставила тарелку с пирогами. — Места всем хватит.

— Спасибо, Нина Степановна, — Вика взяла пирог. — Вы лучшая.

— Знаю, — бабушка усмехнулась. — Ешь давай.

---

Ночью они лежали в комнате Алексы, переплетённые, слушали, как сверчки стрекочут за окном.

— Алекса, — сказала Вика.

— М?

— Ты правда хочешь быть со мной? Несмотря на всё? На мою ревность, на мои тараканы, на то, что я иногда веду себя как последняя дура?

— Хочу, — Алекса повернулась к ней. — А ты хочешь быть со мной? Несмотря на то, что я уезжаю в Питер? Что у меня академия, новые знакомые, что я иногда веду себя как последняя дура?

— Хочу, — Вика поцеловала её. — И не потому, что ты лучшая. А потому, что без тебя я — никто.

— Ты — не никто, — Алекса погладила её по щеке. — Ты — моя. А я — твоя. И это главное.

— Главное, — согласилась Вика.

Они уснули, держась за руки, и Алекса впервые за долгое время чувствовала себя спокойно. Андрей уехал. Мама знает. Настя просто подруга. А Вика — её дом.