Крик и тишина
Примирение вышло не таким, как в кино.
Они стояли на пороге, обнявшись, и Алекса чувствовала, как Вика дрожит. Не от холода — от того, что держала в себе три дня, три дня страха, три дня злости на себя, три дня одиночества, которое сама же и выбрала.
— Я ненавижу тебя, — прошептала Вика в ее волосы.
— Знаю, — Алекса гладила ее по спине.
— Я три дня не спала. Три дня, Алекса.
— Я тоже.
— Ты не писала.
— Ты не отвечала.
Вика отстранилась, сжала ее плечи, смотрела в глаза. Взгляд был тяжелым, злым, мокрым.
— Ты должна была прийти раньше, — сказала она, и голос дрогнул. — Ты должна была вломиться в дверь, наорать на меня, заставить…
— Заставить что?
— Заставить сказать правду, — Вика отпустила ее, отошла к стене, стукнула по ней кулаком. — Я не умею первая. Я никогда не умела. Я ломаю, я лгу, я делаю больно, чтобы не было больно мне. А ты… ты пришла только сегодня.
— Я боялась, — Алекса шагнула за ней. — Ты меня прогнала. Сказала, что для тебя это было просто. Что я уеду и забуду. Я поверила.
— Дура, — Вика развернулась. Глаза горели, лицо было бледным, в углах губ застыла злая усмешка. — Ты поверила? Серьезно? После всего, что было? После того, как я называла тебя кошкой, после того, как я спала с тобой в одной кровати, после того, как я… — она замолчала, сжала кулаки.
— После того, как ты что?
— После того, как я полюбила тебя, — Вика сказала это сквозь зубы, будто выплевывая. — Ты поверила, что для меня это было просто? Ты вообще меня знаешь?
— А ты меня знаешь? — Алекса почувствовала, как внутри поднимается ответная злость. — Ты решила за меня, что я уеду и забуду. Ты решила, что я не вернусь. Ты даже не спросила, что я чувствую. Просто вышвырнула меня, как… как ненужную вещь.
— Я защищалась! — закричала Вика.
— От чего? От меня? От того, что я тебя люблю? — Алекса тоже закричала. — Ты больная, Вика! Ты делаешь больно тем, кто тебя любит, потому что сама боишься!
— Да! — Вика шагнула к ней, и Алекса не отступила. — Боюсь! Боюсь, что ты уедешь и найдешь кого-то получше! Боюсь, что ты посмотришь на свою новую жизнь и поймешь, что я — ошибка! Боюсь, что ты оставишь меня здесь, в этом гребаном поселке, с моими татуировками и мотоциклом, и даже не вспомнишь!
— Ты кретинка! — Алекса толкнула ее в грудь. — Я рисую тебя каждый день! Я смотрю на твои окна каждую ночь! Я пошла в эту академию, потому что ты сказала, что я талантливая! Я думала о тебе, когда отправляла документы! А ты… ты…
Она не договорила. Вика схватила ее за руки, прижала к стене. Не больно, но сильно, так, что Алекса выдохнула от неожиданности.
— Ты думала обо мне? — голос Вики был низким, хриплым, чужим. — Ты думала обо мне, когда решала, поступать в Питер или нет?
— Да, — Алекса смотрела ей в глаза. — Я хотела быть с тобой.
— И ты готова была отказаться от Москвы? От всего?
— Я готова была выбирать, — Алекса чувствовала, как дрожат губы. — Не вместо. А вместе. Но ты не дала мне выбора. Ты все решила за меня.
Вика смотрела на нее. В глазах — ярость, боль, что-то еще, темное, жаркое.
— Ты невыносима, — сказала она.
— Я знаю.
— Ты пришла, перевернула мою жизнь, заставила меня…
— Что?
— Заставила меня хотеть, — Вика прижалась лбом к ее лбу. — Хотеть остаться. Хотеть быть. Хотеть тебя. Каждую секунду. Это больно, Алекса.
— Мне тоже больно, — прошептала Алекса.
— Значит, мы квиты, — Вика накрыла ее губы своими.
Поцелуй был злым, жадным, отчаянным. Не нежным, как раньше. А таким, будто они хотели сделать больно, заставить почувствовать, доказать — я здесь, я рядом, я не уйду.
Алекса вцепилась в ее плечи, в волосы, выбившиеся из пучка, в ткань футболки. Вика прижимала ее к стене, и мир сузился до губ, рук, дыхания, которое сбивалось и путалось.
— Вика, — прошептала Алекса.
— Что?
— Не останавливайся.
Вика отстранилась на секунду, посмотрела в глаза. Там было что-то дикое, голодное, и Алекса поняла — сейчас никаких «не торопись», никаких «у нас все лето». Сейчас — только это.
— Ты уверена? — голос Вики был низким, хриплым.
— Никогда не была так уверена, — ответила Алекса.
Вика взяла ее за руку, повела в комнату. Не на кровать, нет — на старый диван у окна. Алекса чувствовала, как колотится сердце, как дрожат руки, но страха не было. Было только желание — быть ближе, чувствовать, дышать.
Вика целовала ее жадно, зло, кусала губы, гладила спину, тянула ткань футболки. Алекса отвечала тем же — рвала пуговицы, царапала спину, прижималась так сильно, будто хотела раствориться.
— Алекса, — прошептала Вика, когда они оказались на диване.
— М?
— Ты моя.
— Твоя, — согласилась Алекса.
И больше не было слов. Только руки, губы, дыхание, сбитое, горячее. Только звуки — прерывистые вздохи, тихие стоны, шепот. Только запах — бензин, кожа, что-то сладкое, викино. Только ощущение — полное, оглушающее, когда мир исчезает, остается только она. Та, кто назвала ее кошкой. Та, кто боялась. Та, кто любила.
Потом они лежали на диване, переплетенные, мокрые от пота, и молчали. Алекса чувствовала, как бьется сердце Вики — быстро, неровно, как после гонки.
— Это было… — начала Алекса.
— Не говори, — перебила Вика. — Если скажешь «хорошо», я тебя убью.
— А что скажешь ты?
Вика помолчала. Потом поцеловала ее в плечо.
— Я скажу, что мы идиотки, — сказала она. — Что надо было сделать это раньше. И не ссориться.
— Ты первая начала.
— Я всегда первая начинаю, — Вика усмехнулась. — Но ты первая пришла. Это важнее.
Алекса подняла голову, посмотрела на нее. В темноте глаза Вики казались черными, но Алекса знала — они кари-зеленые, с золотыми искрами.
— Вика, — сказала она.
— М?
— Я поступлю. В Питер. И я вернусь. Обещаю.
— Не обещай, — Вика погладила ее по щеке. — Просто возвращайся.
— Вернусь.
— Тогда я буду ждать, — Вика улыбнулась. — А теперь спи, кошка. Завтра важный день.
— Какой?
— Твой, — Вика поцеловала ее в лоб. — Все дни теперь твои.
---
Утром Алексу разбудил телефон.
Она потянулась к тумбочке, нащупала аппарат, посмотрела на экран. Письмо из Академии Штиглица.
— Вика, — прошептала она, толкая соседку.
— М?
— Ответ пришел.
Вика мгновенно проснулась, села. Смотрела, как Алекса дрожащими пальцами открывает письмо.
«Уважаемая Александра! Поздравляем Вас с успешным прохождением вступительных испытаний. Вы зачислены на бюджетное отделение по направлению „Графический дизайн“»
Алекса прочитала первые строчки, потом перечитала снова. Слова плыли перед глазами.
— Ну? — Вика не выдержала.
— Я поступила, — сказала Алекса и улыбнулась. — Я поступила в Питер.
Вика смотрела на нее секунду, потом рванула, обняла, поцеловала в щеку, в лоб, в нос, в губы.
— Я знала! — крикнула она. — Я знала, что ты пройдешь! Ты — лучшая! Ты…
Она не договорила. Алекса целовала ее, смеясь и плача одновременно.
— Я поступила, — повторяла она. — Я поступила.
---
Через час Алекса сидела на крыльце с телефоном в руке.
Бабушка уже знала, плакала, обнимала, обещала испечь пирог. Дедушка молчал, но глаза блестели.
Теперь оставалось сделать самый страшный звонок.
Она набрала номер мамы. Длинные гудки. Потом голос — уставший, осторожный.
— Алекса?
— Мам, я поступила.
Тишина.
— В какой вуз?
— В Академию Штиглица. В Питере.
Снова тишина. Алекса слышала, как на заднем плане голос Андрея: «Кто звонит? Что случилось?»
— В Питере? — переспросила мама. — А как же Москва? Мы же договаривались…
— Я решила, что хочу в Питер. Это хороший вуз. Лучше некоторых московских.
— Но… мы с Андреем…
— Мам, — Алекса перебила. — Я уже решила. Я буду учиться в Питере. Мне нужно переезжать. Общага есть, я уже узнала.
Тишина стала тяжелой, давящей.
— Алекса, — голос мамы изменился. — Мы должны поговорить.
— О чем?
— Я… — мама замолчала. Потом Алекса услышала, как Андрей взял трубку.
— Александра, — голос отчима был холодным, официальным. — Твоя мама сейчас не в состоянии говорить. У нее новости.
— Какие?
— Она беременна, — сказал Андрей. — И ей сейчас нужен покой. Не нужно ее дергать своими переездами.
Алекса почувствовала, как земля уходит из-под ног.
— Беременна? — переспросила она.
— Да, — голос Андрея стал жестче. — И мы решили, что для тебя будет лучше остаться в Питере. Или в Москве. Но не здесь.
— Что значит — не здесь?
— То и значит, — Андрей говорил спокойно, будто обсуждал погоду. — Твоя мама не сможет уделять тебе время. У нее будет новый ребенок. А ты уже взрослая. Самостоятельная. Сама решила поступать в Питер — значит, сама и справляйся.
— Андрей, дай мне поговорить с мамой, — Алекса чувствовала, как дрожит голос.
— Она не хочет говорить, — отрезал Андрей. — Ты ее расстраиваешь. Своим поведением, своим… образом жизни. Она сказала передать, что твои вещи мы отправим почтой. Квартиру в Москве сдадим. Ты теперь в Питере. Живи как знаешь.
— Ты не можешь так поступить! — закричала Алекса.
— Могу, — голос Андрея был ледяным. — Ты совершеннолетняя. Мы не обязаны тебя содержать. Твоя мама сейчас думает о здоровье. О новом ребенке. А ты… ты сделала свой выбор.
— Какой выбор? Я просто поступила в другой город!
— Ты сделала выбор, когда начала встречаться с той… девушкой, — Андрей произнес это слово так, будто оно было оскорблением. — Твоя мама знает. Ей рассказали соседи. Ей стыдно, Александра. Стыдно перед людьми. Поэтому она не хочет тебя видеть. Не сейчас.
Алекса сжала телефон так, что побелели пальцы.
— Передай маме, — сказала она, стараясь, чтобы голос не дрожал. — Что я ее люблю. И что я справлюсь. Без вас.
Она сбросила звонок.
Секунду сидела, глядя на экран. Потом телефон выпал из рук, и она закрыла лицо руками.
— Алекса? — голос Вики с той стороны калитки. — Ты чего? Что случилось?
Алекса подняла голову. Вика стояла, смотрела испуганно.
— Мама меня вычеркнула, — сказала Алекса. — Она беременна. Отчим сказал, что я теперь сама по себе. Что они пришлют вещи почтой.
Вика перелезла через калитку, села рядом, обняла.
— Дыши, — сказала она. — Просто дыши.
— Они знают про нас, — Алекса чувствовала, как слезы текут по щекам. — Кто-то рассказал. Им стыдно. Они не хотят меня видеть.
— Пусть идут в жопу, — сказала Вика. — Все они. Твоя мать, отчим, соседи, весь этот гребанный поселок. Ты — лучше. Ты поступила. Ты будешь учиться. Ты будешь жить своей жизнью.
— Без них?
— Без них, — Вика взяла ее лицо в ладони. — Но со мной. Если ты, конечно, хочешь.
Алекса смотрела на нее — на выбритые виски, на татуировки, на глаза, в которых не было ни капли жалости, только решимость.
— Хочу, — сказала она.
— Тогда не плачь, — Вика вытерла ее слезы. — И собирай вещи. Я отвезу тебя в Питер. На своей машине. Как и обещала.
— Сейчас?
— Через неделю, — Вика усмехнулась. — Надо же отметить твое поступление. И познакомить тебя с моим городом.
Алекса уткнулась носом ей в плечо, чувствуя, как страх и боль отступают, сменяются чем-то новым — надеждой.
— Вика, — прошептала она.
— М?
— Спасибо.
— Не за что, — Вика поцеловала ее в макушку. — Пойдем, кошка. Расскажешь бабушке про переезд. Она обрадуется.
— Она будет скучать.
— А мы будем приезжать, — Вика встала, потянула ее за руку. — Каждое лето. И каждую зиму. И каждую весну. У нас теперь есть куда возвращаться.
Алекса посмотрела на дом напротив, на бабушку, которая уже вышла на крыльцо, на дедушку, который копался в грядках.
— Ты права, — сказала она. — Есть.
Она взяла Вику за руку и пошла к бабушке — рассказывать про Питер, про переезд, про новую жизнь.
Внутри было страшно. Но рядом с ней была та, кто не боялась ничего.
И этого было достаточно.