Точка кипения
Завтра не наступило.
В том смысле, что Алекса проснулась с твердым намерением сказать, но Вика снова уехала в город. И на следующий день тоже. И через день.
Мотоцикл исчезал из двора рано утром и возвращался затемно. Вика стала другой — молчаливой, напряженной. Она по-прежнему выходила на крыльцо с кружкой кофе, по-прежнему кивала Алексе, когда та сидела у своей калитки. Но прежней легкости не было. Исчезли подколы, исчез смех, исчезло то самое — то, от чего у Алексы перехватывало дыхание.
— Что происходит? — спросила Алекса, когда на четвертый день поймала Вику у гаража.
— Ничего, — Вика даже не обернулась. Копалась в ящике с инструментами, что-то искала.
— Ты меня избегаешь.
— Не избегаю, — голос ровный, без эмоций. — Дела.
— Каждый день?
— А ты каждый день говоришь «не знаю», — Вика наконец повернулась. В глазах — усталость, раздражение, что-то еще, чего Алекса не могла прочитать. — У каждого свои заморочки.
— Я же сказала — я скоро…
— «Скоро» — это когда? — Вика бросила ключ обратно в ящик, грохнула крышкой. — Через день? Через неделю? Через месяц, когда ты уедешь в свою Москву? Ты думаешь, я железная?
— Я не говорила, что ты железная.
— А ведешь себя так, будто я могу ждать вечно, — Вика шагнула ближе, и Алекса инстинктивно отступила. — Ты знаешь, что я чувствую. Я тебе сказала. А ты? Ты мне сказала что-то определенное? Хоть раз?
— Я…
— «Не знаю», — перебила Вика. — Знаю. Твое любимое.
Она отвернулась, провела рукой по волосам, собирая их в пучок на затылке. Пальцы дрожали.
— У меня сейчас реальные проблемы, городская. Не твои сопли про «кто я такая и что мне делать». Мне люди деньги должны, которые я не могу просто так взять и забыть. Мне нужно думать, как выкручиваться. А ты со своим «не знаю»…
Она замолчала. Сжала кулаки, разжала.
— Иди, — сказала она глухо. — Не сейчас.
— Вика…
— Я сказала — иди! — рявкнула Вика так, что Алекса вздрогнула.
Она вышла со двора, чувствуя, как к горлу подступает комок. У своей калитки остановилась, обернулась.
Вика стояла у гаража, смотрела ей вслед. В глазах — не злость. Усталость. И боль, которую она пыталась спрятать за злостью.
Алекса хотела вернуться. Сказать что-то. Обнять. Но ноги не слушались.
Она зашла во двор, села на крыльцо, уставилась в одну точку.
— Поссорились? — бабушка вышла с полотенцем в руках.
— Она меня послала, — глухо сказала Алекса.
— И правильно, — бабушка села рядом. — Ты ее уже который день мучаешь.
— Я не мучу!
— Мучишь, — бабушка вздохнула. — Она к тебе со всей душой, а ты — «не знаю, не знаю». Любому надоест.
— Я не могу просто взять и сказать! Я не уверена!
— А кто уверен? — бабушка посмотрела на нее поверх очков. — Я за деда твоего замуж выходила — тоже не уверена была. Думала, может, ошибка. Тридцать лет прошло — до сих пор не знаю, ошибка или нет. Но живу, люблю, детей родила. Иногда не надо знать. Иногда надо просто сделать шаг.
— А если шаг в пропасть?
— А если нет? — бабушка встала. — Ты думаешь, пропасть — это сказать «да». А пропасть — это не сказать ничего и потерять человека. Вот это настоящая пропасть.
Она ушла в дом, оставив Алексу одну.
---
Вечером Алекса набрала номер Ленки Корольковой в Москве.
— О, привет, ссылка! — голос подруги был бодрым, как всегда. — Ты жива? А то мы уже думали, тебя бабушка в погребе заперла.
— Жива, — Алекса сидела на кровати, сжимая телефон. — Лен, мне нужно тебе кое-что сказать.
— О, страшное? Давай.
— Я… — Алекса замолчала. Слова застряли в горле.
— Ты чего? — Ленка забеспокоилась. — С тобой все нормально?
— Не знаю, — вырвалось привычное, и Алекса поморщилась. — То есть… я встретила здесь одного человека.
— О! — голос Ленки мгновенно изменился. — Это тот самый момент? Рассказывай! Парень? Местный? Красивый?
— Не парень, — сказала Алекса, и сердце заколотилось где-то в горле. — Девушка.
Тишина. Долгая, тяжелая.
— Лен?
— Я здесь, — голос подруги стал тише. — Ты серьезно?
— Серьезно.
— И ты… она тебе нравится? Как… ну…
— Не знаю как, — Алекса почувствовала, как к глазам подступают слезы. — Я просто… я не могу без нее. Я каждое утро просыпаюсь и думаю о ней. Я смотрю на ее окна ночью. Я хочу быть рядом. Всегда. А я даже сказать ей этого не могу, потому что… потому что…
— Потому что страшно, — закончила Ленка. — Потому что это не как с парнями, где все понятно. Тут ты сама себе не понятна.
— Да, — выдохнула Алекса.
Ленка молчала. Потом сказала:
— Слушай, я не знаю, что это. Я никогда не влюблялась в девушку. Но я знаю, что если человек тебе важен — не важно, парень он или девушка. Главное — чтобы ты была счастлива. Ты счастлива с ней?
— Когда она рядом — да, — Алекса вытерла глаза. — Когда нет — нет.
— Тогда чего ты ждешь?
— А если я ошибаюсь? Если это просто… гормоны? Или лето? Или…
— А если нет? — перебила Ленка. — Ты всю жизнь будешь гадать? Скажи ей. А потом разберешься. Вместе.
Алекса молчала. Смотрела в потолок, слушала, как где-то за стеной бабушка гремит посудой.
— Спасибо, Лен, — сказала она. — Ты лучшая.
— Знаю, — Ленка усмехнулась. — Давай, ссылка. Пиши, как скажешь. И если она тебя обидит — я приеду, наваляю.
Алекса рассмеялась сквозь слезы.
---
В доме напротив не горел свет.
Алекса сидела на подоконнике, смотрела на темные окна и ждала. Внутри все кипело. Разговор с Ленкой, бабушкины слова, Викины глаза — злые, усталые, такие, что хотелось плакать.
«Скажи ей», — думала она. «Просто скажи».
В двенадцатом часу во дворе напротив зарокотал мотоцикл. Алекса прильнула к стеклу. Вика въехала во двор, слезла, стянула шлем. В свете фонаря лицо было бледным, напряженным.
Она не пошла в дом. Села на крыльцо, достала сигарету, закурила.
Алекса смотрела на ее силуэт, на дым, поднимающийся в темноту, на то, как дрожат руки.
И поняла.
Она сползла с подоконника, натянула кроссовки на босу ногу, накинула бомбер поверх майки, в которой спала. Вышла во двор, пересекла дорогу, открыла калитку.
Вика подняла голову. В глазах — удивление, потом усталость.
— Ты чего не спишь?
— А ты?
— Не спится.
Алекса села рядом. На крыльце было холодно, но она не чувствовала.
— Вика, — сказала она. — Я хочу тебе кое-что сказать.
— Если опять «не знаю» — не надо, — Вика отвернулась.
— Не «не знаю», — Алекса почувствовала, как колотится сердце. — Я знаю.
Вика замерла. Повернулась медленно, будто боялась спугнуть.
— Что ты знаешь?
Алекса смотрела в ее глаза — кари-зеленые, с красными прожилками от усталости, с тем огоньком, который она так любила.
— Я знаю, что ты мне нужна, — сказала она, и голос не дрогнул. — Я знаю, что я просыпаюсь с мыслью о тебе. Я знаю, что когда тебя нет — я не нахожу себе места. Я знаю, что я хочу быть рядом. Всегда.
Вика смотрела не отрываясь. В глазах — недоверие, надежда, страх.
— Ты… — голос сел. — Ты это серьезно?
— Серьезно, — Алекса взяла ее за руку. Пальцы были холодными, дрожали. — Я не знаю, как это называется. Я не знаю, что со мной будет дальше. Но я знаю, что ты — это не ошибка. И не «бред какой-то». Это я. Настоящая. С тобой.
Вика молчала. Смотрела на их сцепленные руки, на татуировки, на пальцы Алексы, обхватившие ее ладонь.
— Ты дура, — сказала она наконец. Голос дрогнул.
— Знаю, — Алекса улыбнулась.
— Настоящая дура, — повторила Вика. — Я тебя уже который день мучаюсь, думаю, может, забить. А ты приходишь и говоришь такое…
— И что?
— И что? — Вика усмехнулась, но в глазах блестели слезы. — А ничего. Я тоже дура. Потому что без тебя тоже не могу.
Она притянула Алексу к себе, обхватила за плечи, уткнулась лицом в волосы.
— Только попробуй еще раз сказать «не знаю», — прошептала она. — Я тебя убью.
— Не скажу, — Алекса обняла ее в ответ, чувствуя, как дрожит Вика, как колотится ее сердце.
Они сидели на холодном крыльце, обнявшись, и Алекса чувствовала, как внутри разливается что-то огромное, теплое, настоящее. Не страх. Не сомнение. То, что она так долго боялась назвать.
— Вика, — сказала она, поднимая голову.
— М?
— Я…
Она не договорила. Вика смотрела на нее, и в темноте ее глаза казались бездонными. Алекса видела свое отражение в них — испуганную, счастливую, настоящую.
— Скажи, — прошептала Вика.
— Я тебя…
Слова застряли в горле. Слишком громкие. Слишком страшные. Слишком… настоящие.
Вика ждала. Алекса чувствовала, как бьется ее сердце — или свое? Они были так близко, что трудно было различить.
— Я тебя…
Она не закончила. Вика улыбнулась — той самой улыбкой, без маски, без защиты, от которой у Алексы подкашивались колени.
— Я знаю, — сказала Вика. — Я тоже.
Она прижалась губами к ее лбу, легонько, едва касаясь. Алекса закрыла глаза, чувствуя это прикосновение всем телом.
— Иди спать, городская, — прошептала Вика. — Завтра рано вставать.
— Не хочу спать, — Алекса открыла глаза.
— А надо, — Вика отстранилась, но руку не отпустила. — Завтра я никуда не уезжаю. Весь день твой.
— Обещаешь?
— Обещаю.
Алекса не хотела уходить. Хотела остаться, сидеть на этом крыльце, держать Вику за руку, смотреть на звезды. Но ноги сами понесли ее к калитке.
У выхода она обернулась.
Вика стояла на крыльце, руки в карманах, волосы растрепались, выбились из пучка. В свете фонаря она казалась призрачной — и в то же время самой реальной вещью в этом мире.
— Спокойной ночи, — сказала Алекса.
— Спокойной ночи, — ответила Вика.
Алекса перешла дорогу, зашла во двор. У крыльца остановилась, посмотрела на дом напротив.
Вика стояла у окна. Подняла руку, помахала.
Алекса помахала в ответ.
Внутри было пусто и полно одновременно. Как будто она долго несла тяжелый груз и наконец поставила его на землю. Как будто вдохнула после того, как долго не дышала.
«Я тебя…»
Она не сказала это слово. Не смогла. Слишком много значило.
Но Вика поняла. Вика всегда понимала.
Алекса зашла в дом, забралась под одеяло, закрыла глаза. Перед глазами стояло лицо Вики — уставшее, счастливое, настоящее.
Она улыбнулась в темноту.
«Я тебя тоже», — прошептала она, зная, что никто не услышит.
Но где-то там, за дорогой, в доме напротив, Вика сидела на подоконнике, смотрела на ее окно и улыбалась.