Ratio summer kisses

Две недели пролетели как один день.

Алекса больше не считала утро началом очередного дня в ссылке. Она просыпалась с мыслью о том, что через час увидит Вику. Садилась на крыльцо с кофе, смотрела на дом напротив и ждала, когда откроется дверь.

Каждое утро Вика выходила в семь пятнадцать. Иногда сонная, иногда уже заведенная, с огоньком в глазах. Иногда в кожаной куртке, иногда в растянутой футболке, из-под которой выглядывали татуировки. Иногда с пучком на затылке, иногда просто с хвостом.

И каждое утро Алекса ловила себя на том, что не может оторвать взгляд.

Катька звонила реже. Дима и Серега перестали приглашать на волейбол. Бабушка вздыхала, но молчала. Дедушка иногда бросал понимающие взгляды, но тоже не лез.

Алекса знала, что поселок говорит. Что ее видели с Викой на мотоцикле, в компании Коляна, на трассе. Что Катькина мама уже обсуждала это с бабушкой у магазина. Что молва ползла, как змея, обвивая дом, улицу, весь их маленький мир.

Но ей было плевать.

Потому что когда Вика смотрела на нее — по-настоящему, без маски, без защиты — весь остальной мир переставал существовать.

Проблема была в другом.

— Ты сегодня какая-то задумчивая, — сказала Вика, когда они остановились у карьера. Они приезжали сюда почти каждый день — к воде, к соснам, к тишине.

— Нормальная, — Алекса сидела на песке, смотрела на воду.

— Нормальные так не сидят, — Вика села рядом, достала из сумки воду, протянула Алексе. — Что случилось?

— Ничего.

— Врешь.

— Не вру.

Вика повернулась к ней, прищурилась.

— Слушай, городская. Я за две недели ни разу не слышала, чтобы ты сказала что-то определенное. «Не знаю», «нормально», «ничего», «потом». Ты вообще умеешь отвечать на вопросы?

— Умею, — Алекса почувствовала, как внутри закипает раздражение. — Просто не всегда есть что сказать.

— А когда есть? — Вика не отступала. — Когда ты скажешь что-то, кроме «не знаю»? Мне уже кажется, что это твое любимое слово.

— А тебе какое дело?

— Мне дело, — голос Вики стал жестче. — Я с тобой время трачу, катаю тебя, в компанию свою привела, а ты — «не знаю», «не знаю», «не знаю». Ты вообще чего-то хочешь?

— Хочу, чтобы ты отстала! — Алекса вскочила, чувствуя, как злость поднимается изнутри.

— Отстала? — Вика тоже встала. — Серьезно? Ты пришла ко мне сама. Ты сидишь на моем мотоцикле, пьешь мой кофе, смотришь на мои окна каждую ночь — и говоришь мне «отстань»?

— Я не смотрю на твои окна!

— Смотришь! — Вика шагнула ближе, и Алекса отступила. — Я каждую ночь вижу твой силуэт. Ты сидишь и смотришь. А когда я смотрю в ответ — ты отворачиваешься. Что это, городская? Игра?

— Какая игра? — Алекса чувствовала, как дрожит голос. — Я не играю.

— А что ты делаешь? — Вика остановилась в шаге. — Ты мне нравишься, я это уже сказала. Ты — да? Нет? Может быть? «Не знаю»?

— Я…

— «Не знаю», — Вика усмехнулась, но в глазах не было веселья. — Конечно. Твое любимое.

— А что ты хочешь услышать? — Алекса сорвалась. — Что я влюблена в девушку? Что я каждое утро просыпаюсь и думаю о тебе? Что я боюсь сказать это вслух, потому что… потому что…

Она замолчала, поняв, что сказала лишнее.

Вика замерла.

— Потому что что?

— Потому что это ненормально, — выдохнула Алекса, и слова падали тяжелыми камнями. — Потому что я всю жизнь думала, что я обычная. А теперь я не знаю, кто я. Не знаю, что я чувствую. Не знаю, что делать с этим. Я просто… не знаю.

Она села на песок, обхватила колени, уткнулась в них лицом.

Тишина. Только ветер шумит в соснах, только вода плещется у берега.

— Ты думаешь, это ненормально? — голос Вики был тихим. Совсем не таким, как минуту назад.

— Не знаю.

— Опять, — Вика вздохнула. Села рядом, оставив между ними расстояние. — Слушай, городская. Я не знаю, что там у тебя в голове. Но я знаю одно: если ты будешь дальше бегать от этого — ты никогда не поймешь, кто ты. Ты просто застрянешь в своем «не знаю» и останешься там навсегда.

— А если я пойму, что это ошибка? — Алекса подняла голову. — Если я сейчас скажу одно, а потом пойму, что это не так?

— Тогда скажешь, что ошиблась, — Вика пожала плечами. — Я не сломаюсь. Я переживу.

— А я?

— А ты поймешь, что ты — это ты, — Вика смотрела на воду. — Даже если ошиблась. Это лучше, чем ничего не знать.

Алекса молчала. В голове крутились слова, но ни одно не казалось правильным.

— Ты мне нравишься, — сказала она наконец. — Я это знаю. Но я не знаю, что с этим делать. Я не умею… так.

— Как — так? — Вика повернулась к ней.

— Ну… с девушкой.

Вика усмехнулась, но не зло.

— А с парнями умеешь?

— Нет, — призналась Алекса. — Тоже не умела. Просто думала, что умею.

— Вот видишь, — Вика подвинулась ближе. — Ты ничего не умеешь. Как и все. Просто делаешь вид.

— А ты умеешь?

— Я умею быть собой, — сказала Вика. — Это единственное, что я умею по-настоящему.

Они сидели рядом, смотрели на воду, и напряжение между ними не исчезло — оно изменилось. Стало другим. Менее острым, более… настоящим.

— Вика, — сказала Алекса.

— М?

— Я не хочу, чтобы ты отстала.

Вика повернулась. Смотрела долго, внимательно.

— Я знаю, — сказала она. — Я просто хотела, чтобы ты это сказала.

---

Они вернулись в поселок, когда солнце уже клонилось к закату. Вика высадила Алексу у калитки, но не уехала сразу, как обычно.

— Сегодня вечером у костра собираемся, — сказала она, поправляя волосы. — На озере. Там, где первый раз встретились. Придешь?

— Не знаю, — вырвалось у Алексы, и она увидела, как дернулась Вика. — То есть… да. Приду.

— Не хочешь — не приходи, — Вика пожала плечами, но в голосе слышалась обида. — Не надо через силу.

— Я не через силу, — Алекса шагнула ближе. — Я правда хочу. Просто… привычка так говорить. Я буду.

Вика посмотрела на нее. Кивнула.

— Ладно. В девять.

Она уехала, а Алекса зашла во двор, чувствуя, как внутри все еще кипит после утренней ссоры.

— Ты чего такая? — спросила бабушка, когда Алекса прошла на кухню.

— Ничего, — Алекса села за стол, уставилась в одну точку.

— Поссорились?

— С кем?

— С Викой, — бабушка поставила перед ней тарелку с супом. — Не надо делать вид. Я вижу.

— Ба, — Алекса подняла голову. — Ты не против, что я с ней… что мы…

— Что вы — дружите? — бабушка села напротив. — Нет, не против. Она хорошая девка. Сложная, но хорошая.

— А если не дружим? — тихо спросила Алекса.

Бабушка помолчала. Сняла очки, протерла их фартуком.

— Лекса, я тебе что в прошлый раз говорила? Люди разными бывают. И любовь разной бывает. Если ты чувствуешь что-то — не надо этого бояться. Страшно — это когда ничего не чувствуешь.

— А мама?

— Мама — это отдельный разговор, — бабушка вздохнула. — Мама не поймет. Не сразу. Может, никогда. Но ты не для мамы живешь. Ты для себя.

— А если я сама не знаю, для кого я живу?

— Узнаешь, — бабушка встала, погладила ее по голове. — Ты умная. Ты узнаешь.

---

В девять Алекса вышла из дома.

Надела чистые багги, черный топ, открывающий татуировку на ключице, сверху — бомбер. Волосы распустила, оставив пряди у лица. На ноги — дутые кеды, которые делали ее выше.

Подошла к озеру, когда уже стемнело.

У костра сидели человек десять. Вика — на том же месте, на перевернутой лодке, с банкой пива в руке. Рядом — Колян, Серый, Лена. Остальные — те, кого Алекса видела на трассе, но не запомнила имен.

— О, городская пришла! — крикнул Колян. — А мы думали, ты забоялась.

— Я ничего не боюсь, — сказала Алекса, садясь на бревно рядом с Леной.

Вика не смотрела на нее. Потом подняла голову, встретилась взглядом, и Алекса увидела в ее глазах что-то — не злость, не обиду. Ожидание.

Они сидели в разных концах поляны, и расстояние между ними казалось огромным.

— Вика, — позвал Серый. — А расскажи, как ты в прошлом году ментов развела на трассе?

— Легко, — Вика усмехнулась, отпила пива. — Они тупые. Всегда тупые. Поставили засаду в одном месте, а я поехала в другом. Они за мной — а я уже на грунтовке. Их тачка против моего мотоцикла — сами понимаете.

Компания засмеялась. Алекса слушала, смотрела, как Вика рассказывает — увлеченно, с жестами, с матом, с той уверенной легкостью, которая так завораживала.

— А ты, городская, — неожиданно обратился к ней Колян. — Ты чего, правда художница?

— Дизайнер, — поправила Алекса. — Графический.

— О, круто! — Колян оживился. — А нарисуешь мне татуху? А то я у Серого спрашивал, а он херню какую-то набросал.

— У Серого руки из жопы, — вставила Лена.

— У тебя самой руки из жопы, — огрызнулся Серый.

— Девочки, не ссорьтесь, — лениво сказала Вика. — Все руки из жопы. Кроме моих.

— А твои из чего? — спросил Колян.

— Из стали, блять, — Вика усмехнулась, и компания снова заржала.

Алекса улыбнулась, но улыбка вышла натянутой. Она чувствовала, что Вика избегает смотреть в ее сторону. Что разговаривает громче обычного, смеется чаще, но это все — напускное.

Когда костер прогорел и народ начал расходиться, Алекса осталась сидеть на бревне. Вика — на своей лодке.

— Ты чего не уходишь? — спросила Вика, когда они остались одни.

— А ты?

— Я всегда последняя ухожу, — Вика смотрела в огонь. — Люблю, когда тихо.

— Я тоже, — сказала Алекса.

Они молчали. Костер потрескивал, бросая тени на лица.

— Ты сегодня злая была, — сказала Алекса.

— Я всегда злая, — отозвалась Вика.

— Нет, — Алекса покачала головой. — Не всегда. Со мной ты… другая.

— Другая, — Вика усмехнулась. — А толку? Ты все равно говоришь «не знаю».

— А ты говоришь «похуй», когда не похуй, — сказала Алекса.

Вика подняла голову. Посмотрела в упор.

— Откуда ты знаешь, что мне не похуй?

— Потому что я смотрю на тебя, — сказала Алекса, и голос не дрогнул. — Я всегда на тебя смотрю. Ты думаешь, я не вижу? Когда ты злишься, когда обижаешься, когда делаешь вид, что тебе все равно. Я вижу.

Вика молчала. В свете костра ее лицо казалось вырезанным из темноты — резкие скулы, выбритые виски, глаза, в которых отражалось пламя.

— И что ты видишь? — спросила она тихо.

— Тебя, — сказала Алекса. — Настоящую. Не ту, которая матерится и гоняет. А ту, которая сидит на крыльце ночью с кружкой чая и смотрит на звезды. Которая помогает моей бабушке, потому что не может иначе. Которая боится, что я скажу «не знаю», и уйдет.

Вика замерла. Смотрела, не отрываясь.

— Ты думаешь, я боюсь? — спросила она.

— Я знаю, — Алекса встала. — Потому что я тоже боюсь.

Она подошла к лодке, села рядом с Викой. Не вплотную, но близко. Так, чтобы чувствовать тепло.

— Я не знаю, кто я, — сказала Алекса. — Я не знаю, что я чувствую. Я не знаю, как это называется. Но я знаю одно: когда ты рядом — мне не страшно. А когда нет — страшно. Очень.

Вика смотрела на нее. В темноте ее глаза казались черными, бездонными.

— Ты поэтому говоришь «не знаю»? — спросила она.

— Наверное, — Алекса пожала плечами. — Чтобы не сказать что-то, чего потом не сможешь забрать.

— А хочешь сказать?

Алекса молчала. Смотрела на Вику, на ее лицо, на губы, на татуировки, виднеющиеся из-под ворота футболки.

— Хочу, — сказала она. — Но боюсь.

— Чего?

— Что это окажется ошибкой. Или что ты посмеешься. Или что…

Она не договорила.

Вика медленно подняла руку, коснулась ее щеки. Пальцы были теплыми, шершавыми, с твердыми мозолями.

— Я не буду смеяться, — сказала Вика. — И ошибкой это не будет. Потому что то, что я чувствую — это не ошибка. Я это знаю.

— А я? — Алекса чувствовала, как сердце колотится где-то в горле.

— А ты поймешь, — Вика убрала руку. — Не сейчас. Но поймешь.

Она встала, потянулась.

— Поехали домой. Поздно уже.

— Вика, — Алекса тоже встала. — Я…

— Не надо сейчас, — Вика покачала головой. — Скажешь, когда будешь знать. Не «не знаю», а знать.

Она пошла к мотоциклу, и Алекса пошла за ней.

Они ехали молча. Алекса держалась за талию Вики, чувствуя тепло через тонкую ткань, и думала.

«Я знаю», — хотела сказать она. «Я знаю, что ты мне нужна. Что я хочу быть рядом. Что я хочу…»

Она не договорила даже в мыслях. Потому что боялась.

Но страх уже был не тем, что раньше. Не страхом перед чем-то чужим и непонятным. А страхом перед тем, что это — настоящее. И что от этого нельзя убежать.

---

Дома Алекса не пошла в свою комнату. Села на крыльцо, обхватила колени, уставилась в темноту.

В окне напротив зажегся свет. Вика появилась в комнате, прошла к окну, села на подоконник.

Они смотрели друг на друга через улицу.

Вика не улыбалась. Не махала. Просто смотрела — серьезно, спокойно, так, что у Алексы перехватывало дыхание.

И вдруг Алекса поняла.

Она поняла, что больше не хочет говорить «не знаю». Не хочет прятаться. Не хочет бояться.

Она хочет подойти к окну. Открыть его. Позвать Вику. Сказать то, что боялась сказать.

Но она не сделала этого. Не сейчас. Слишком страшно. Слишком ново.

Но она знала — скоро.

Скоро она соберется с духом.

Скоро она скажет.