Привыкай
1. Кис-кис — «Молчи» (невысказанное между ними)
2. Моргенштерн — «Почему?» (раздражение и притяжение)
3. Noize MC — «Романс»
Утром Алекса проснулась в шесть тридцать сама — без будильника, без камешков в окно. Просто открыла глаза и поняла, что организм уже настроился на чужой ритм. На ее ритм.
Она встала, натянула чистыe багги — мешковатые, с заниженной талией, черные — и свободную майку-алкоголичку с надписью «Nirvana», которая сползала с плеча и открывала край татуировки на ключице. Сверху накинула легкий бомбер цвета хаки. На ноги — те самые дутые кеды New Balance, которые делали её на голову выше.
В зеркале на неё смотрела не та правильная девочка, которую отправляли на перевоспитание. И не та испуганная москвичка с пляжа. А кто-то третий. Новая версия.
— Ты куда на ночь глядя? — спросила бабушка из кухни, когда Алекса прошла мимо.
— Семь утра, ба. Это утро, а не ночь.
— Для москвички твоей — ночь, — бабушка хмыкнула, но в голосе не было осуждения. — С Викой, что ли?
— Ага.
— Смотри, — бабушка поджала губы, но глаза смеялись. — Только без глупостей.
— Ба! — Алекса возмутилась так громко, что покраснела. — Какие глупости?
— Я про мотоцикл, — бабушка сделала невинные глаза. — А ты о чем?
Алекса фыркнула и выскочила за дверь, чувствуя, как горят щеки.
У калитки Вика уже ждала. Сегодня она была в коротких шортах-карго, открывающих татуировки на ногах — какие-то сложные геометрические узоры, уходящие от щиколоток выше колен, — и черной майке-алкоголичке, из-под которой выглядывали края нагрудной татуировки. Выбритые виски, черные волосы до плеч, на лице — легкая, почти ленивая ухмылка.
— Опаздываешь, — сказала она, не здороваясь.
— На минуту.
— Минута — это много, — Вика кивнула на мотоцикл. — Время — деньги. Или ты не в курсе, в Москве всё по-другому?
— В Москве тоже время — деньги, — огрызнулась Алекса, надевая шлем. — Просто у нас деньги другие.
— О, смотри, шутит, — Вика усмехнулась, заводя двигатель. — Держись крепче, городская. Сегодня будет жёстко.
Она сорвалась с места так резко, что Алекса вцепилась в её талию, как утопающий в спасательный круг. Ветер ударил в лицо, волосы выбились из-под шлема, и мир снова стал размытым, быстрым, настоящим.
Они летели по шоссе, потом свернули на трассу, где ветер свистел в ушах, а скорость ощущалась каждой клеткой. Вика вела мотоцикл с той уверенной злостью, которая пугала и завораживала одновременно. Алекса чувствовала под руками её мышцы, тепло кожи, запах бензина и геля для волос.
«Зачем я вообще согласилась?» — думала она, вжимаясь в спину Вики. «И почему мне это нравится?»
Остановились они у заправки на выезде из города. Вика заглушила мотор, стянула шлем, тряхнула волосами.
— Слезай.
— Куда мы едем? — спросила Алекса, пытаясь привести в порядок спутанные волосы.
— Не нуди, — Вика сунула руки в карманы и направилась к автомату с кофе. — Тебе с чем?
— С молоком.
— Понял.
Она вернулась с двумя стаканчиками, протянула один Алексе. Пальцы случайно соприкоснулись — Вика не отдёрнула руку, посмотрела в глаза.
— Ты сегодня… другая, — сказала она, разглядывая Алексу.
— В смысле?
— Ну, не пижамная. Стильная. Для кого вырядилась? — спросила Вика, и в голосе проскользнула та самая двусмысленная нотка, от которой у Алексы мурашки бежали по спине.
— Для себя, — отрезала Алекса, делая глоток кофе. — Не всем же в рваных шортах ходить.
— А че не так с моими шортами? — Вика приподняла бровь.
— Ничего, если ты на подиум собралась. В девяностые.
Вика рассмеялась — громко, хрипло, на всю заправку.
— О, да у нас сегодня зубки показались! — она толкнула Алексу плечом. — Нравишься мне такой. Злой.
— Я не злая, — Алекса отвернулась, чтобы скрыть улыбку. — Просто с утра кофе не пила.
— Так пей давай, — Вика кивнула на стаканчик. — А то разговоры разговаривать будешь, а ехать надо.
Они стояли у мотоцикла, пили кофе, смотрели, как по трассе проносятся фуры. Обычная картина, но Алекса чувствовала себя так, будто находится в центре какого-то фильма. Или, может, уже в нём.
— Слушай, — сказала Вика, когда они допили. — Ты это… с подружкой своей, Катей, что ли, больше не тусуешься?
— Почему?
— Да она вчера у магазина меня увидела и через дорогу перебежала, — Вика усмехнулась, но беззлобно. — Думает, я её съем, что ли?
— Она просто осторожная, — повторила Алекса свою любимую фразу.
— Осторожная, — Вика хмыкнула. — Слушай, городская. Я тебя не уговариваю. Дружись с кем хочешь. Но если будешь с ними — не строй из себя мою подружку, поняла? А то как-то неловко получается: ты с ними на лавочке чаи гоняешь, а на моём мотоцикле катаешься. Так не бывает.
— А как бывает? — спросила Алекса, чувствуя, что Вика снова загоняет её в угол.
— Надо выбирать, — Вика пожала плечами. — Я же говорила.
— А если я не хочу выбирать?
Вика посмотрела на неё долгим, тяжёлым взглядом.
— Тогда ты дура, — сказала она спокойно. — Потому что нельзя сидеть на двух стульях. Особенно если один из них — мой.
Она надела шлем, забралась на мотоцикл.
— Едем дальше или домой повезти?
— Дальше, — ответила Алекса, хотя внутри всё кипело от обиды и злости.
«Выбирать», — опять этот выбор. Как в Москве: либо ты хорошая девочка, либо плохая. Либо с мамой, либо против. Либо правильная компания, либо Викина.
— Держись, — бросила Вика, и мотоцикл рванул с места.
---
Вернулись они ближе к обеду. Вика высадила Алексу у калитки, не заглушая мотор.
— Завтра в семь? — спросила она, перекрикивая рокот.
— Не знаю, — Алекса пожала плечами, чувствуя, как внутри закипает упрямство. — Может, с правильными схожу. В волейбол поиграю.
Вика заглушила мотор. Тишина стала оглушающей.
— Ты серьёзно? — спросила она, прищурившись.
— А что такого? — Алекса скрестила руки на груди. — Ты же сказала — выбирать. Вот я и выбираю.
Вика смотрела на неё секунд десять. Потом усмехнулась — той самой холодной усмешкой, от которой Алексе захотелось провалиться сквозь землю.
— Ну-ну, — сказала Вика. — Играй. Только потом не обижайся, что я тебя звать перестану.
Она надела шлем, завела мотор и укатила, даже не попрощавшись.
Алекса осталась стоять у калитки, чувствуя себя последней дурой.
«Зачем я это сказала?» — думала она, заходя во двор. «Зачем, нахуй, я это сказала?»
---
Вечером она пошла к Катьке.
Дима и Серега уже были там, пили лимонад, обсуждали какой-то фильм. Катька обрадовалась ей, как родной, усадила на лавочку, сунула в руки кружку с чаем.
— А мы вчера без тебя в волейбол играли, — сказала Катька. — Дима спрашивал, где ты.
— Гуляла, — коротко ответила Алекса.
— Гуляла? — Серега поднял бровь. — С кем?
— Просто гуляла, — Алекса отхлебнула чай, чувствуя, как горит лицо.
Дима и Серега переглянулись. Катька заёрзала на месте.
— Лекс, — начала она осторожно. — Ты это… с Викой вчера каталась? На мотоцикле?
— С чего ты взяла?
— Весь посёлок видел, — Катька говорила тихо, почти шепотом. — Вы летели по центральной улице, она без шлема, ты за неё держишься… Лекса, ты чего творишь?
— Катаюсь, — отрезала Алекса. — Это преступление?
— Нет, но… — Катька замялась. — Она же опасная. Мы же говорили.
— А вы откуда знаете? — Алекса вдруг разозлилась. — Вы с ней вообще разговаривали хоть раз? Или просто боитесь, потому что у неё татуировки и мотоцикл?
— Она людей избивает! — вставил Дима, и его голос стал жёстче. — В прошлом году парня в больницу отправили. Я своими глазами видел, как он потом ходил — с перевязанной головой.
— И ты знаешь, что там на самом деле было? — Алекса посмотрела на него в упор. — Или просто слышал от кого-то?
Дима замолчал. Катька покусывала губу.
— Лекса, — сказала она, беря подругу за руку. — Мы просто переживаем. Ты здесь одна, без родителей. А она… у неё репутация.
— Репутация, — Алекса выдернула руку. — Знаете что? У меня в Москве тоже была репутация. Правильной девочки. Которая учится, не пьёт, не гуляет. А потом я один раз не пришла домой ночевать — и меня сослали сюда, как собаку. И знаете, кто меня первый раз за эти дни улыбнуться заставил? Она.
Она встала.
— Я пойду.
— Лекса! — Катька вскочила следом. — Ты чего? Мы же не хотели…
— Я знаю, что вы не хотели, — Алекса остановилась у калитки. — Вы хорошие. Правда. Но, может быть, я не хочу быть хорошей.
Она вышла на улицу, и холодный вечерний воздух ударил в лицо.
На углу стояла Вика. Прислонилась к столбу, держала в руке банку пива, смотрела на Алексу с ленивым интересом.
— Ну что, городская? — спросила она, делая глоток. — Наигралась в правильных?
— Ты следила за мной? — Алекса остановилась.
— Не надо, — Вика усмехнулась. — Посёлок маленький. Все всё видят. Я, например, видела, как ты из дома Катьки вылетела, будто ошпаренная.
— Я не вылетала.
— Ну-ну, — Вика допила пиво, смяла банку и сунула в карман. — Слушай, городская. Я серьёзно. Если ты хочешь с ними дружить — дружи. Я не лезу. Но тогда не надо ко мне приходить по ночам, когда Колян бутылки разбивает. Потому что это, блядь, нечестно. Ты либо со мной, либо против меня. Третьего не дано.
— А если я просто… не знаю? — вырвалось у Алексы.
Вика замерла. Посмотрела на неё долгим, странным взглядом.
— Не знаешь чего?
— Всего, — Алекса почувствовала, как к горлу подступает комок. — Я не знаю, кто я здесь. Не знаю, что мне надо. Не знаю, что ты от меня хочешь.
Вика молчала. Потом сделала шаг вперёд, и Алекса инстинктивно отступила на шаг назад.
— Ты чего? — спросила Вика, и в голосе прорезалась злость. — Боишься меня?
— Нет.
— Врёшь.
— Не боюсь, — Алекса выпрямилась, хотя сердце колотилось где-то в горле. — Я просто… не понимаю, почему ты со мной возишься. Я для тебя кто? Развлечение? Способ позлить правильных? Или…
Она не договорила.
Вика стояла в полуметре, и в свете уличного фонаря её глаза казались чёрными, бездонными.
— Или что? — спросила она тихо.
— Или тебе правда что-то от меня надо, — выдохнула Алекса.
Тишина повисла между ними, плотная, как вата. Вика смотрела, не отрываясь, и Алекса видела, как меняется её лицо — маска сползает, обнажая что-то незащищённое, почти испуганное.
— А если надо? — спросила Вика, и голос её дрогнул. — Что тогда?
Алекса не знала, что ответить. Она стояла, чувствуя, как мир сузился до двух точек — кари-зелёных глаз, которые смотрели на неё в упор, и ждала. Чего? Спасения? Признания? Пощёчины?
— Тогда… — начала она, но не закончила.
Вика вдруг усмехнулась, отступила на шаг, и маска вернулась на место.
— Расслабься, городская, — сказала она, и в голосе снова зазвучала привычная насмешка. — Шучу я. Не ссы.
Она развернулась и пошла к своему дому, не оборачиваясь.
Алекса осталась стоять посреди улицы, чувствуя, как дрожат колени.
— Врунья, — прошептала она в темноту. — Ты тоже врунья.
---
Ночью она снова сидела на подоконнике.
В окне напротив горел свет. Вика стояла у окна, смотрела на телефон, потом подняла голову.
Они встретились взглядами.
Вика не улыбнулась. Не помахала. Просто смотрела — серьёзно, тяжело, так, что у Алексы перехватило дыхание.
Алекса смотрела в ответ.
Минута. Две. Три.
Потом Вика медленно подняла руку, прижала пальцы к губам, а потом — к стеклу, оставив на нём отпечаток.
И отвернулась. Свет погас.
Алекса сидела в темноте, чувствуя, как бешено колотится сердце.
«Это был поцелуй? Или нет? А если да — то для кого? Для меня? Для себя?»
Она сползла с подоконника, забралась под одеяло, но уснуть не могла. Перед глазами стояло лицо Вики — без маски, без улыбки, с глазами, которые говорили больше, чем любые слова.
«Ты либо со мной, либо против меня», — сказала Вика.
Но Алекса вдруг поняла, что самое страшное — не выбрать. А выбрать и потом понять, что ошиблась.
Или — что не ошиблась.