Слова-паразиты
1. Дайте Танк (!) — «Слова-паразиты»
2. Сметана band — «Хочу быть с тобой»
3. пошлая молли — «Любимая песня твоей сестры»
После того разговора у Катькиного дома Алекса два дня не выходила на улицу.
Нет, она не пряталась. Она просто… переваривала.
Сказала бабушке, что готовится к экзаменам. Открыла ноутбук, сделала пару набросков — абстрактные линии, которые сами собой складывались в женские силуэты. Разозлилась, стерла. Потом снова нарисовала. Потом закрыла крышку и уставилась в потолок.
Катька звонила три раза. Алекса сбросила, написала: «Занята, потом». Дима прислал мем с котиком. Серега — ссылку на статью про историю дачного посёлка. Она ответила смайликами и отложила телефон.
Из окна было видно дом напротив. Мотоцикл стоял на месте. «Додж» тоже не уезжал. Вика была дома.
Алекса знала это, потому что ловила себя на том, что смотрит на окна каждые пять минут.
— Ты чего сидишь как неприкаянная? — бабушка заглянула в комнату без стука. — На улице лето, а ты в четырёх стенах.
— Готовлюсь.
— К чему? К экзаменам через два месяца? — бабушка присела на край кровати. — Лекса, я не слепая. Ты с того вечера сама не своя. Что случилось?
— Ничего, ба.
— Врёшь, — бабушка вздохнула. — И врёшь плохо. Это из-за Вики?
Алекса дёрнулась, как от удара.
— С чего ты взяла?
— А с того, что вы с ней последние дни как две кошки: то вместе, то по углам. Она вчера мимо проходила, спросила, как ты. Я сказала — готовится. Она кивнула и ушла. А потом я видела, как она на крыльце сидела и на твоё окно смотрела.
— Ба!
— Что «ба»? — бабушка поджала губы. — Я старая, но не дура. И ты не дура. Только головой думай, а не чем попало.
— Бабушка! — Алекса покраснела так, что могла конкурировать с помидором на грядке.
— Всё, молчу, — бабушка подняла руки. — Но если будешь дальше сидеть в четырёх стенах — я сама к Вике пойду и скажу, чтобы она тебя вытащила.
— Не надо! — Алекса вскочила.
— Тогда собирайся, — бабушка кивнула на окно. — Она уже полчаса там.
Алекса подошла к окну.
Вика сидела на крыльце своего дома, пила что-то из кружки, смотрела в телефон. На ней была старая растянутая футболка и пижамные штаны с черепами. Волосы собраны в небрежный хвост, открывающий выбритые виски. Без косметики, без напускной жёсткости — просто человек, который пьёт кофе утром.
И от этого вида у Алексы защемило где-то в груди.
— Иди, — сказала бабушка. — Не мучай себя.
---
Алекса натянула чистые багги, свободную майку-алкоголичку (на этот раз с надписью «The Cure»), сверху — лёгкий бомбер песочного цвета. На ноги — кроксы, потому что лень было завязывать шнурки. Вышла во двор, постояла у калитки секунду, собираясь с духом, и пересекла дорогу.
Вика подняла голову, когда Алекса открывала калитку.
— О, — сказала она. — Живая.
— А должна была умереть? — Алекса присела на крыльцо, оставив между ними полметра.
— Ну, ты два дня не выходила. Думали уже, бабуля твоя тебя в подвал заперла. Чтобы с дурной компанией не общалась.
— С какой это дурной? — Алекса приподняла бровь.
— Ну, со мной, — Вика усмехнулась, но как-то криво.
— Ты себя-то с дурной компанией не путай, — Алекса взяла кружку из рук Вики, сделала глоток. Кофе был крепкий, горький, без сахара. — Фу, гадость.
— А кто тебя просил? — Вика вернула кружку, пальцы задержались на секунду дольше, чем нужно. — Сама взяла, сама мучайся.
— Слушай, — Алекса отставила кружку. — Я вчера… ну, когда у Катьки была… я погорячилась.
— Насчёт чего?
— Насчёт всего. Я не хочу выбирать. Я не умею выбирать. Я просто… хочу, чтобы было как есть.
Вика смотрела на неё, и лицо её было спокойным, но Алекса видела, как напряглись скулы.
— Как есть — это как? — спросила Вика. — Ты приходишь ко мне, когда тебе страшно. А когда нормально — идёшь к своим правильным. Я для тебя что, аттракцион?
— Нет! — Алекса почувствовала, как внутри закипает злость. — Ты для меня… я не знаю. Не могу объяснить.
— А ты попробуй, — Вика подала вперёд, и теперь между ними было сантиметров двадцать. — Попробуй объяснить. Что я для тебя? Соседка, которая дрова колет? Или та, с которой ты ночью на заправке кофе пьёшь? Или…
Она замолчала. Алекса смотрела в её глаза — кари-зелёные, с золотыми искрами на солнце — и чувствовала, как всё внутри сжимается в тугой комок.
— Или кто? — спросила Алекса, и голос сел.
Вика молчала. Потом отвела взгляд, откинулась на перила крыльца.
— Да похуй, — сказала она. — Замёрзли разговоры. Поехали куда-нибудь.
— Куда?
— Не знаю. Куда глаза глядят.
---
Они ехали молча.
Вика вела мотоцикл быстрее обычного, и Алекса вцепилась в её талию так, что побелели пальцы. Ветер свистел в ушах, деревья мелькали сплошной стеной, и в этой скорости было что-то освобождающее — не нужно думать, не нужно выбирать, только держаться и верить, что тот, кто ведёт, знает дорогу.
Остановились они у озера. Не того, где был пляж, а другого — маленького, почти круглого, заросшего кувшинками. Вокруг — сосны, песок, тишина.
— Как ты это место нашла? — спросила Алекса, стягивая шлем.
— Случайно, — Вика бросила шлем на мотоцикл, стянула футболку и осталась в одном чёрном топе, открывающем татуировки на руках и плечах. — Полезла куда-то, заблудилась. Оказалось — самое кайфовое место.
Она села на песок, вытянула ноги. Алекса опустилась рядом, чувствуя, как нагретый солнцем песок греет через ткань багги.
— А че ты в Москве делала? — вдруг спросила Вика.
— Откуда ты знаешь, что я в Москве?
— Бабушка твоя сказала. И по акценту слышно.
— Какой ещё акцент?
— Ну, «чо» вместо «что», — Вика усмехнулась. — «Багги» вместо «штаны». Московская.
— А сама-то! — Алекса толкнула её плечом. — Тоже не с петербургским выговором.
— Я питерская, — Вика пожала плечами. — Но в посёлке с детства. Бабка моя здесь жила, дом оставила. Я после… ну, после того как из города пришлось свалить, сюда и приехала.
— А что случилось в городе?
Вика замолчала. Смотрела на воду, на кувшинки, на облака.
— История тёмная, — сказала она наконец. — Не для твоих ушей.
— А для чьих?
— Для моих. И для ментов, но они не докопались, — Вика усмехнулась, но глаза остались серьёзными. — Не лезь, городская. Всё равно врать начну, а врать я не люблю.
— А ты врёшь?
— Когда надо — да, — Вика повернулась к ней. — Но тебе стараюсь не врать. Не знаю, почему.
Алекса смотрела на неё, и в голове вертелась тысяча вопросов. Но она понимала: сейчас не время. Вика сама скажет, когда будет готова. Если будет.
— Ладно, — сказала Алекса. — Не лезу.
— Умная, — Вика кивнула. — А говорили, что ты тупая, раз ночью не ночевала.
— Кто говорил?
— Да твоя подружка Катя, — Вика усмехнулась. — Она в магазине рассказывала, что ты из-за этого сюда приехала. Что мать тебя на перевоспитание отправила.
— Сплетница, — буркнула Алекса, но без злости.
— А че так? — Вика приподнялась на локте, смотрела сверху вниз. — Погуляла ночью — и всё? Или что-то серьёзное было?
— Ничего серьёзного, — Алекса отвела взгляд. — Просто выпускной. Я не пришла домой ночевать. Отчим раздул скандал. И меня сослали.
— Отчим, значит, — Вика хмыкнула. — Ну, с отчимами у меня тоже опыт. Только мой был не отчим, а сожитель матери. С ментами дружил. Вот я и свалить решила, пока не поздно.
— Что он сделал?
Вика помолчала. Потом села, обхватила колени руками.
— Руки распускал, — сказала она коротко. — Я ответила. Он пожаловался дружкам-ментам. Мне сказали: либо ты уезжаешь, либо мы тебя оформляем как нападавшую. У него связи, у меня — хуй в кармане. Вот я и уехала.
— И ты одна?
— Ага, — Вика усмехнулась. — Колян с компанией — это так, шушера. Я им иногда помогаю, они мне. Но в серьезные дела я их не тяну. Там сами разбираться надо.
Она посмотрела на Алексу, и в глазах мелькнуло что-то тёплое.
— А ты, городская, вообще не из их теста. Ты из другого. Я сразу поняла, когда ты на пляже осталась.
— Из какого?
— Из того, которое не бежит, — Вика сказала это просто, без пафоса. — Это редко. Ценно.
Алекса почувствовала, как к горлу подступает комок. Она не привыкла, чтобы её вот так — без подколов, без насмешки — называли ценной.
— Вика…
— Ладно, — Вика встала, отряхнула песок. — Хватит сантиментов. Искупаться хочешь?
— В чём?
— В том, в чём мать родила, — Вика уже стягивала топ, и Алекса резко отвернулась.
— Ты с ума сошла!
— А че такого? — в голосе Вики снова зазвучала насмешка. — Тут никого нет. Или ты стесняешься?
— Я не стесняюсь, я… — Алекса запнулась, чувствуя, как горит лицо.
— Тогда раздевайся, — Вика уже стояла в одних трусах, татуировки покрывали всё тело: руки, ноги, спину. Она шагнула в воду, не оглядываясь.
Алекса смотрела на её спину, на линии рисунков, уходящие под воду, и чувствовала, как внутри всё переворачивается.
— Ну? — Вика обернулась, вода доходила ей до пояса. — Или ты только языком работать умеешь?
— Заткнись, — Алекса стянула бомбер, майку, расстегнула багги. Осталась в чёрном купальнике-бикини, который носила под одеждой на всякий случай.
Вика присвистнула.
— А ты подготовленная.
— На всякий случай, — Алекса вошла в воду, и холод обжёг ноги. — Вот же ледяная!
— Привыкнешь, — Вика улыбнулась — искренне, без подколов. — Иди сюда.
Алекса зашла по пояс, чувствуя, как вода сковывает дыхание. Вика стояла напротив, татуировки на её руках были тёмными под водой, волосы намокли и облепили выбритые виски.
— Замёрзла?
— Немного.
— Сейчас согрею, — Вика шагнула ближе, и Алекса почувствовала её тепло даже сквозь холодную воду.
Сердце заколотилось где-то в горле. Вика смотрела в упор, и в её глазах не было привычной насмешки — только что-то тяжёлое, тёмное, настоящее.
— Ты чего? — спросила Алекса, и голос дрогнул.
— Ничего, — Вика подняла руку, коснулась её плеча, провела пальцами по татуировке на ключице. — Смотрю.
— На что?
— На тебя, — Вика сказала это так просто, будто объясняла, что небо голубое. — Ты красивая.
Алекса замерла. В голове зашумело.
— Ты…
— Не парься, — Вика убрала руку, отступила на шаг. — Просто факт. Не более.
Она нырнула и вынырнула уже в трёх метрах, отряхивая волосы, как собака.
— Эй, городская! Догоняй!
Алекса стояла в воде, чувствуя, как дрожит всё тело — то ли от холода, то ли от чего-то другого.
«Ты красивая», — сказала Вика.
И Алекса не знала, что с этим делать.
---
На обратном пути они снова молчали.
Вика вела медленнее, спокойнее, и Алекса держалась за её талию уже не так крепко — скорее, просто касалась, чувствуя тепло через мокрую ткань.
У калитки Вика заглушила мотор, стянула шлем.
— Завтра поедешь? — спросила она, не глядя.
— Поеду, — ответила Алекса, тоже глядя в сторону.
— Ладно, — Вика кивнула. — Тогда в семь.
Она развернула мотоцикл и уехала к себе, даже не попрощавшись.
Алекса зашла во двор, села на крыльцо, уставилась в одну точку.
— Ну? — спросила бабушка, появляясь в дверях. — Оттаяла?
— Оттаяла, — тихо сказала Алекса.
— И чего ты такая задумчивая?
— Ба, — Алекса подняла голову. — А можно человек нравиться просто так? Не за то, что он делает или говорит. А просто… потому что?
Бабушка посмотрела на неё долгим, понимающим взглядом.
— Можно, — сказала она. — Только это самое сложное. Потому что непонятно, что с этим делать.
— А что с этим делают?
— А кто знает? — бабушка вздохнула. — Кто-то бежит. Кто-то остаётся. Кто-то всю жизнь ищет ответ, а потом оказывается, что его и не было.
— А ты как?
— А я за деда твоего вышла, — бабушка усмехнулась. — И до сих пор не знаю, зачем. Но знаю, что не жалею.
Она ушла в дом, оставив Алексу одну.
В окне напротив зажёгся свет. Вика стояла у окна, сушила волосы полотенцем.
Она не смотрела в сторону Алексы. Или делала вид, что не смотрит.
Алекса сидела на крыльце, смотрела на тёмные окна, и думала.
«Ты красивая», — сказала Вика.
И Алекса вдруг поняла, что совсем не против это слышать.
И что хочет сказать что-то в ответ.
Но не знает что. И не знает, можно ли.