Тайсуй / TaiSui / 太岁

Утро в деревушке Шицили началось со звуков хуцинь[1], доносившихся с чердака постоялого двора «Для Всех Желающих».

[1] 胡琴 (húqin) — хуцинь, китайская скрипка (музыкальный инструмент со смычком, пропущенным между двумя его струнами)

Когда-то гостиница «Для Всех Желающих» носила название «Сокровищница». Несколько лет назад, узнав, что собираются строить станцию «Парящие в Облаках Водные Драконы», название сменили на «Для Всех Желающих», рассчитывая радостно принимать «прибывших со всех краев гостей». В итоге станцию так и не достроили, а гости, прибывшие со всех краев, заблудились где-то по дороге. Этот бедный, обветшалый постоялый двор, естественно, не был достоин того, чтобы впитывать в себя небесную ауру культиваторов, и поэтому здесь собирались лишь мимо проезжавшие незначительные торговцы, желавшие остановиться на ночлег.

Великий рынок Лисьего Края миновал и наступило межсезонье. Дела в постоялом дворе «Для всех Желающих» шли крайне скудно. К счастью, недавно к ним пожаловал странствующий музыкант, у которого рассказов было больше, нежели у театральной труппы.

С появлением этого почетного гостя, петух на заднем дворике постоялого двора «Для Всех Желающих» прекратил горланить каждое утро.

Каждый день с первыми лучами солнца наверху раздавался отчетливый скрип — музыкант господин Цуй не спал. Как всегда, он начинал новый день с мыслями о весне.

Струны были слегка отсыревшими, а звук инструмента — заунывным. Целыми днями он вздыхал о «падающих цветах и бесчувственном ручье»*, либо выводил на струнах «неудачу таланта, приводящую к тоске»*. Порой он изливал свое сердце, а иногда успокаивал себя, изображая обиженную женщину. Казалось бы, такая мелочь, но он умел придать этому такое значение.

*Падающие цветы жаждут любви, но бесчувственный ручей несется мимо. (о безответной любви)

*Иметь талант, но не встретить удачу — означает быть одиноким и ощущать пустоту.

Хозяйка каждое утро просыпалась под звуки его музыкального инструмента, подметала и убирала двор, колола дрова и набирала воду, а также распоряжалась работой двух помощников и одного повара.

Фамилия хозяйки была Тао. Три главные фамилии уезда Тао: «Тао», «Ван» и «Сюй»; к этим трем семьям принадлежало семьдесят процентов всех жителей. Старшие называли ее «эр-сао», а младшие — «эр-найнай»[2]. Она была вдовой, муж которой умер одиннадцать лет назад. Будучи человеком храбрым, она вырастила двоих детей, занимаясь этим «опасным делом» в Лисьем крае. Дети выросли, каждый из них женился, а волосы на обоих висках уже успели поседеть. Однако, чувствуя, что запас героической воли еще не исчерпался, она продолжила управлять маленьким постоялым двором.

[2] 二嫂 (嫂 (sǎo) — жена старшего брата, невестка) и 二奶奶 (奶奶 (nǎinai) — вежл. матушка, госпожа (при обращении к замужней женщине)) — оба термина для обозначения жены второго сына в семье.

Западный Чу не был столь процветающим, как Великая Вань, и, судя по всему, здесь не так заботились об «этикете и воспитании», как по ту сторону реки, особенно в таком пограничном месте, где мужчина в одиночку не мог прокормить всю семью — работа, за которую платили много денег, могла убить, а работа, от которой не умрешь, не приносила бы достаточно доходов. Поэтому для жен было нормой выходить на люди и работать; подобное не вызвало сплетен, как в Южной Вань.

Когда Тао-эр-найнай приступала к работе, это было поистине восхитительное зрелище. Ее пухлые руки и ноги, казалось, двигались в танце с определенным темпом. И в ее движениях не было никакой небрежности. Несмотря на поседевшие волосы, стоило ей взять в руки топор, как не было такого куска древесины, с которым она не справилась бы в три удара. В своем собственном маленьком дворике она с легкостью раздавала указания, как старый генерал, не утративший своей силы.

Как только она начинала суетиться, звуки мычания господина Цуй начинали невольно ускоряться в такт ее темпу, а жалобные вопли превращались в песню лошадиных скачек.

Эр-найнай перекинула тряпку через плечо и вытерла пот.

— Господин Цуй, не хотите ли вы поесть? — Крикнула она в сторону верхнего этажа.

Господин Цуй все еще покачивал ногой под протяжную мелодию песни о лошадиных скачках. Услышав этот оклик, он придвинул к себе хуцинь и сыграл на ней несколько мелодий в ответ.

К сожалению, эр-найнай не была знатоком музыки:

— Говорите по-человечески!

Тогда господин Цуй показал свою стыдливую голову:

— Я съем что угодно, главное, без специй.

Услышав такое, эр-найнай подняла брови, которые были короче обычной длины, подумав, что господин Цуй действительно ведет себя крайне неприлично.

И хотя этот господин Цуй слегка постарел, он по-прежнему выглядит высоким и крепким, со здоровой фигурой. Но этот человек бессовестно твердил, что болен туберкулезом и не может работать. Однако за исключением одного дня, когда он кашлял кровью, эр-найнаи больше не слышала, чтобы он кашлял... Кровь, которой он кашлял, окрасила весь носовой платок в красный цвет. На вид оно не выглядело настоящим, особенно если учесть, что он все время доставал его и при этом несколько раз судорожно вздрагивал — слишком уж ясно он подчеркивал свое состояние. Как-то раз эр-найнаи случайно постирала его платок, и больше ему откашляться не удавалось.

Исходя из этого, эр-найнай пришла к выводу, что окровавленный платок был подделкой. Возможно, он вымазал его куриной или собачьей кровью.

Поначалу Эр-найнай думала, что этот бездельник господин Цуй — юный господин из состоятельной семьи, решивший спуститься в этот мир. Но позже она поняла, что все обстоит совсем не так.

Позавчера гроза повредила комнату в западной части постоялого двора, и именно господин Цуй помог ей восстановить комнату. По окончании ремонта этот скупердяй потребовал за работу непомерно высокую цену — десять дней проживания и питания. Приступив к работе, он и в действительности оказался весьма хорош. Поначалу, когда он брал в руки топор, пилу или что-то подобное, ему было слегка трудновато, но, потренировавшись несколько раз, дело пошло лучше. Как ни странно, его руки были мягкими и нежными, совсем без мозолей, но он умело справлялся с этими задачами, будто неоднократно отрабатывал их во сне.

Он также обладал навыками письма и арифметики. Любые произнесенные слова он мог легко перевести на бумагу. Эр-найнай считала, что во всем городке таких людей можно пересчитать по пальцам одной руки. Поэтому она была очень озадачена: неужели он не мог найти себе дело, жениться, обучиться какому-то ремеслу? В его возрасте люди уже готовились подыскивать для своих детей суженых, а господин Цуй все еще слонялся без дела, целыми днями сжимая в руках дешевый хуцинь стоимостью в половину дяо[3] монет и погруженный в бесплодные мечты. Если не болела голова, то задница — точно.

[3] 吊 (diào) —дяо (связка вэней или чохов, медных монет с отверстием, обычно в 1000 шт.)

Кроме того, господин Цуй бесстыдно пытался играть в театральных труппах Чу, но его не приняли, сказав, что его лицо выглядит так, будто он собирается на похороны, а его игра похожа на вой ночного волка. В общем, он выглядел далеко не вдохновляюще. Если его и брали, то боялись, что получат по шапке. Только когда богатые семьи устраивали похоронные процессии, служители соглашались взять его в качестве музыкального сопровождения. Атмосфера была идеальной. Поэтому, как только у него заканчивались деньги, он начинал искать людей, устраивающих церемонии «Верхом на журавле»[4].

[4] «Верхом на журавле в сторону Запада»(驾鹤西去)— эвфемистическое выражение, указывающее на смерть.

— Эр-эр-эр... — Со стороны кухни раздался голос, который, казалось, заикался.

Повар постоялого двора «Для Всех Желающих» был заикой. Его мозг был травмирован в детстве лихорадкой. Семья не могла его прокормить и просто выбросила на улицу. Эр-найнай нашла его однажды дождливой ночью и назвала Дайю, что значит «сильный дождь», и воспитывала его как родного сына. Когда ему было тринадцать или четырнадцать лет, она заставила его обучаться ремеслу старого повара. В позапрошлом году старый повар слег с простудой, и молодой повар стал выполнять его работу. И хоть он был глуповат, но работу свою выполнял хорошо.

— Что? — спросила Эр-найнай.

Лоб повара покрылся потом. Наконец он выдавил из себя:

— Б-б-бо-большой к-котел, он...

Большой котел на задней кухне удалось найти на черном рынке. Это был подлинный товар Южной Вань, не сумевший пройти проверку на производстве. Он был самым дорогим предметом во всем постоялом дворе. В нем было невероятно удобно греть воду и еду, но из-за постоянного использования он стал часто ломаться.

Эр-найнай ничего не понимала в этих паровых устройствах, поэтому спросила:

— Господин Цуй, вы сможете починить котел?

Господин Цуй, хрипя и скуля, оплакивал уход осенней луны и весенних цветов. При этом он нашел в себе силы пробормотать:

— Я даже не поел.

— Если котел сломан, то вам нечего будет есть. Если почините его, я вычту пять дней платы за комнату и питание.

—Что ж! — Не говоря больше ни слова, господин Цуй расправил свои длинные ноги и спустился по лестнице за два шага. С «разбитым сердцем» и «тоской» он направился к повару-идиоту и принялся чинить котел.

— Эр-найнай! — окликнул один из помощников. — К нам пожаловали гости!

Тао-эр-найнай замерев, подняла голову и посмотрела на небо, где только-только забрезжил рассвет. Она подумала: «В такую рань?»

Приветствуя прибывших гостей, эр-найнай прекрасно понимала, что происходит. Как она заметила, хоть эти двое гостей и постарались одеться неприметно, их осанка все равно была не слишком подходящей: спины были слишком ровными. Глядя вдаль, они щурились, а иногда намеренно поворачивали голову, пытаясь прислушаться к звукам, словно их слух был не очень хорошим.

Эти двое были бессмертными.

Надев на себя улыбку успешной хозяйки, она сделала легкий поклон. Затем известила о том, что в постоялом дворе сломался котёл, поэтому, если уважаемые гости желают выпить чаю, им придётся немного подождать.

Раньше она и представить себе не могла, что сможет разговаривать с бессмертными с такой уверенностью.

Управляя бизнесом, она общалась с людьми из самых разных слоев общества. При людях она не нервничала, но только бессмертные — особенно господа из Ставок Цилиня, от которых так и веет «бессмертной аурой», — были способны заставить не только не поднимать голову, но и не говорить внятно.

Но после того дня, когда к ним явился туманный образ Тайсуя и прозвучали его слова «Отныне в уезде Таосян больше не будет ни бессмертных, ни демонов» — свершилось чудо! Это казалось сном, но оказалось реальностью! Все пришедшие извне культиваторы стали подобны смертным, даже менее ловкими, чем смертные, привыкшие к своим неудобным конечностям. На улицах больше никакие бесы и божества не накликали ветров и дождей. Даже луна во время Праздника Середины Осени была яснее, чем обычно. Все вернувшиеся домой рассказывали, что уезд Таосян претерпел полное преображение по сравнению с прочими местами. Оставаясь на ночь, чувствуешь себя отдохнувшим и бодрым.

С того дня поток бессмертных, прибывших в уезд Таосян как открыто, так и тайно, не прекращался. В постоялый двор «Для Всех Желающих» прибывало несколько таких групп. В такие дни Тао-эр-найнай могла легко распознать, кто является «Возвышенным». Сейчас она с радостью принимала этих людей, во-первых, потому что бессмертные жили на широкую ногу и не вели учет потраченным деньгам, а во-вторых, теперь, когда все эти великие личности, которые раньше были подобны солнцу, на которое нельзя взглянуть, утратили свою «бессмертную ауру», Тао-эр-найнай стала красноречивее. Каждый раз, когда она заканчивала отвечать все правильно и подобающе бессмертному, внутренне она была довольна собой до бесконечности.

За окном послышался шум конной повозки. Два уважаемых гостя в постоялом дворе нервно поднялись, как только услышали этот звук.

Сердце Тао-эр-найнай тревожно забилось: это был важный человек.

Раздался звук дверного занавеса, и с улицы вошел «чисто белый» мужчина.

Волосы этого человека были белыми, одежда — белой, а кожа и плоть не имели ни малейшего признака естественного цвета. Кроме того, на его лице еще была надета белоснежная маска.

Двое культиваторов, находившихся в гостинице, поспешили вперед, чтобы поприветствовать его, и оба называли его «старшим-шишу[5]».

[5] 师叔祖 (shīshúzǔ) — shīshú — дядюшка-наставник (вежл. о младшем брате учителя или его младшем соученике); zǔ — предок, пращур, праотец.

«Белый человек» взмахнул рукой и вошел в помещение. Величественно, но при этом не теряя хорошие манеры, он кивнул в сторону потрясенной Тао-эр-найнай. Его взгляд, исходящий из-под маски, был подобен морозу, холодом пронизывая весь обветшалый постоялый двор.

Пришедшие ранее два культиватора стояли по обе стороны. Один из них заговорил, спрашивая Тао-эр-найнай:

— Вы хозяйка?

— Да, это я.

Культиватор показал ей жетон, а затем спросил:

— Не видели ли вы здесь в последнее время каких-нибудь чужаков?

Тао-эр-найнай не могла прочитать, что было написано на жетоне. Ей лишь подумалось, что такое поведение похоже на Ставки Цилиня.

— Нет, уважаемый... — покорно ответила она.

Не успела она договорить, как из глубины кухни раздался грохот, и внимание всех сразу же привлек этот звук. Из большого котла снова повалил пар.

Затем с заднего двора вошел человек, вытирая руки.

Сердце Тао-эр-найнай дрогнуло: точно, господин Цуй ведь появился тут всего несколько дней назад.

Но, как это ни странно, возможно, из-за его приятного местного акцента, а возможно, по той причине, что он не вел себя как чужак, Тао-эр-найнай не заметила, что он считается «чужаком». Теперь, припомнив это, она почувствовала легкую тревогу.

И в следующий момент господин Цуй встретил взгляд человека, скрытого за белоснежной маской. Не уклоняясь от его взгляда, он распахнул глаза от любопытства и произнес «вау». Затем этот человек, прежде с ног до головы пропитанный ленью, словно «поумнел», взяв под контроль свою беззаботность. Сделав уступительный жест, он поприветствовал гостей:

— Здравствуйте, почтенные господа.

После этого он отошел в сторону, найдя место, где можно присесть.

— Эр-найнай, котел работает, просто нужно было поменять часть трубы, — тихо сказал он.

Тао-эр-найнай успокоилась и невозмутимо сказала человеку в белой маске:

— Уважаемый, сейчас Великого Рынка нет. Единственные, кто останавливается в моем постоялом дворе, — это некоторые странствующие торговцы, которые то и дело приезжают и сразу уезжают. Все они обычные гости... Чего вы желаете?

Однако по какой-то причине Белая Маска пристально смотрел именно на господина Цуй. Тот же, в свою очередь, порой посматривал на человека в Белой Маске. Застигнутый врасплох, он больше не осмелился взглянуть на него и поспешил уединиться в углу, занявшись своими делами.

— Этот господин не выглядит как странствующий торговец, привыкший есть на ветру и спать на росе[6], — произнес стоявший рядом культиватор.

[6] 风餐露宿 (fēngcānlùsù) — питаться на ветру, спать на росе (обр. о трудностях пути; жизни бедняка).

— А, этот, — как ни в чем не бывало, сказала Тао-эр-найнай. — Он старый холостяк из сельской местности, бездельник без семьи и работы. Он обычно останавливается в моем постоялом дворе, занимаясь мелкой работой, чтобы оплатить комнату и питание.

Услышав эти слова, господин Цуй будто хотел возразить, но в то же время, казалось, он не хотел обидеть хозяйку. Встав со своего места, он прошептал:

— Уважаемый, этот скромный человек — музыкант, я...

Остальную часть его предложения остановил взгляд Тао-эр-найнай.

Белая Маска еще некоторое время внимательно наблюдал за ним, прежде чем, наконец, отвести свой взгляд. Культиваторы заказали только чайник горячего чая, но как только его принесли, они к нему даже не притронулись. Положив на стол деньги, они ушли.

Как только эти люди ушли, гости всех сословий[7], собравшиеся в постоялом дворе «Для Всех Желающих», наконец расслабились и завязали тихую беседу.

[7] 三教九流 (sānjiàojiǔliú) — три учения и девять течений; философские школы и течения (представители различных кругов; самый разношерстный люд.)

Торговец углем, остановившийся в постоялом дворе, ткнул пальцем в господина Цуя и спросил, ухмыляясь:

— Музыкант для «радостных событий»?

— Ерунда, я просто помогал другу. — Услышав это, господин Цуй обернулся и начал оживленно рассказывать, как «однажды играл на цине у реки Линъян в Цзиньпине» и «даже дым, который выбрасывают пароходы в Цзиньпине, пахнет османтусом».

Тао-эр-найнай больше не могла это слушать. Протянув ему платок, она сказала:

— Хватит уже. На, вытри золу с лица.

— Эр-найнай, я рано встал, так что добавьте мне еще одно варенное яйцо, — сказал господин Цуй.

— По-моему, ты и есть то яйцо, — сказала Эр-найнай, сложив руки.

Господин Цуй не рассердился, а лишь посмотрел на нее с улыбкой. Черты этого страдающего туберкулезом человека были невзрачными, лицо отличалось болезненной бледностью, улыбка лишь подчеркивала все его морщины, а грязная бородка скрывала половину его лица. Но в его глазах было столько страсти, что казалось, будто он украл их у кого-то другого. Обращаясь с какими-либо неразумными просьбами, он никогда не подмигивал, а лишь смотрел на человека с предвкушением, и в его глазах отражался едва заметный огонек. И каждый раз он каким-то образом добивался своего.

Время от времени Тао-эр-найнай думала, что, скорее всего, этот прохвост и вправду проводил время в компании цветущих цветов[8], и поэтому сказала:

— Послушай, неужели ты не хочешь найти себе жену и остепениться? Тебе обязательно жениться на богине?

[8] 花魁 (huākuí) — лучший из цветков: цветущая слива (также орхидея, лотос) — куртизанка.

— Нет, не обязательно, — не краснея, ответил господин Цуй, — просто это должен быть кто-то чуть красивее меня.

Тао-эр-найнай: ...

Если бы у него была хоть капля совести, хоть одна капля, каким бы он был замечательным человеком.

За постоялым двором «Для Все Желающих» беловолосый мужчина в маске послушав эти совершенно бессмысленные беседы о бытовых мелочах, постучал в дверцу повозки. Повозка двинулась в глубь деревни Шицили. Уезд Таосян был настолько сильно «поврежден», что даже он утратил свое Интуитивное Восприятие. Наверное, только Мудрец Полнолуния сможет определить, откуда исходит это странное явление.

Господин Цуй — Си Пин — взял палочки для еды и легонько постучал ими по обеденному столу из дерева перерождения, передавая сообщение Лу-у: «Сюаньу из Саньюэ пожаловал лично».

Пока Сян Вэньцин был задержан в уезде Таосян, Юй Чан воспользовался этим шансом и сбежал той же ночью за пределы страны.

Как и ожидалось, у этого выдающегося культиватора было в запасе немало способов скрыть свое местонахождение. Он не взял с собой ни одного духовного камня из Западного Чу. К тому моменту, когда гора Саньюэ получила известие, было уже слишком поздно. Они быстро связались с тремя другими государствами и по сей день так и не нашли его следов.

Юй Чан исчез вместе с Разрушителем Законов, глава клана Юйцзявань скончался, их сокровищницу взорвали, а уезд превратился в сущий беспорядок, но жаловаться на это им нельзя — как мог обычный клан располагать таким огромным запасом духовных камней? И откуда взялись эти духовные камни? Объяснить такое крайне сложно. К драгоценным землям Юйцзявань всегда было приковано бесчисленное множество глаз. Теперь, когда Юй Чан задел их корни, шакалы и волки со всех сторон уже готовились устроить хаос.

Саньюэ и Дунхэн не интересовали их заботы. Лишь уезд Таосян беспокоил бессмертные горы.

Не было никаких сомнений в том, что текущая ситуация в уезде Таосян была создана Разрушителем Законов, но его местонахождение оставалось неизвестным. Все простые люди в уезде находились в неведении, занимаясь своими обычными делами. Бессмертные горы, конечно, не могли пренебречь жизнями простых людей и сравнять это место с землей — они все равно на это не были способны. На данный момент сюда прибыло не менее пяти-шести групп из Ставок Цилиня и внутренней школы Саньюэ. Даже Высвободившийся являлся лично. И все они без исключения становились смертными, как только переступали границу уезда.

Достаточно взглянуть на маску Старейшины Сюаньу, которая превратилась в маску с маленькими дырочками.

Повозка Сюаньу выехала на «главную дорогу» деревни Шицили. Дорога давно не ремонтировалась и была неровной. Неважно, кто сидел в карете — Высвободившийся или бог, — его трясло как в банке.

Вдруг ученик, управлявший повозкой, неосторожно натянул поводья.

Похоже, он обменялся с кем-то парой слов, после чего передал что-то через дверь повозки.

— Старший-шишу, взгляните на это.

После того как Небесный Дворец Змеелова был уничтожен, местные жители стали вновь использовать «мглистую иву» для создания оберегов Тайсуй. Однако на этот раз облик на оберегах изменился.

Сюаньу взял изделие в руки и заметил, что деревянный оберег хоть и сделан грубовато, черты лица и выражение были хорошо заметны — это был Юй Чан.

Что такое «Тайсуй»?

Сложно объяснить, но в Южной Вань, где обычные культиваторы были строго запрещены, так называемые «Отступники» подвергались суровым наказаниям. Выживающим приходилось объединяться, дабы выжить, и они создавали «божество», служившее им символом. В трудных жизненных ситуациях простой народ готов на все: они вписывали этих необычных «божеств» в народные предания.

Но в Западном Чу, где черный рынок был наполовину раскрытым, обстоятельства были немного сложнее: некоторые необузданно самолюбивые и высокопоставленные семьи, желающие казаться более величественными, приукрашивали историю своих же предков. Несведущая масса, не различая правды, верила этим людям. В уезде Таосян не было великих семей. Вместо них уездом правил местный тиран — Отступник, умеющий добиваться благосклонности властей. Ходили слухи, что именно он привез так называемого «Тайсуя», который представлял собой деревянное изделие неизвестного происхождения.

В последний раз, когда Серебряная Луна взошла над миром смертных, чтобы покончить с злом, Цю Ша погибла, но Серебряная Луна осталась недовольна. И хоть позже он нашел у Золотой Длани парчу вечной весны, чутье подсказывало Сюаньу, что с божественным образом, почитаемым в Небесном Дворце Змеелова, что-то не так... Если память не изменяла, когда-то мглистая ива также была одним из видов сопутствующего растения.

Но мглистая ива росла по всему побережью реки Ся. Все бедняки использовали ее для вырезания мемориальных табличек. И это был не единственный божественный образ, вырезанный из мглистой ивы. Тем не менее без всякой видимой причины Сюаньу продолжал думать, что с «Тайсуем» уезда Тао связано что-то неладное.

Сжимая в руке деревянный амулет, он едва слышно постукивал по нему своими лишенными крови пальцами: он думал, что древний демонический бог, связанный с мглистой ивой, известной как «дерево перерождения» для народа Вань, в конце концов пал в Южной Вань.

Юй Чан забрал сто тысяч белых духов из Юйцзявань и запустил массив сбора духов в уезде Таосян, чтобы отразить действие Лунной Тени... Божественный образ, вырезанный на дереве перерождения, принял вид Юй Чана...

И по словам Сян Вэньцина, Юй Чан, судя по всему, вступил в сговор с Лу-у Южного Вань.

Все нити указывали на то, что за всем этим стоит гора Сюаньинь.

За последнее столетие двое Высвободившихся Сюаньинь угодили в неприятности, а Духовная Стезя Чжао Иня и вовсе раскололась, убив его на месте. Что же они задумали?

Неужели и их земные жилы сгорели в золотоплавильных печах? Или, быть может, они задумали пойти по его злосчастным стопам?

Взгляд Сюаньу стал более мрачным.

— Возвращаемся.

Открыто посылать своих лазутчиков, чтобы те проникли на территорию других государств и бесчинствовали, — Вань зашел слишком далеко.

— Сообщи Ставкам Цилиня, чтобы они немедленно открыли здесь отделение. Пусть построят его прямо за гранью зоны запрета духовной энергии. А в зону запрета переведите отряд пограничных войск, пусть стоят там гарнизоном. В ближайшие дни необходимо ввести строгий контроль за всеми въезжающими и выезжающими, а также провести обязательную регистрацию всех местных жителей. Место рождения, родственники и так далее — все должно быть указано четко, без утайки. Паромную переправу в уезде Таосян приостановить, не допуская высадки чужеземцев на берег, — сказал Сюаньву. — А еще расчистите все мглистые ивы на территории уезда Таосян и прикажите всем жителям не поклоняться злым богам.