STAY ALIVE

Эпиграф: «Самые важные вещи говорятся не словами. Они чувствуются, когда два человека просто дышат одним воздухом»
Саундтрек: Arctic Monkeys – «Knee Socks»

Я стояла посреди комнаты Чонгука, оглядываясь по сторонам. Комната была огромной — наверное, в восемь или даже десять раза больше нашей с Лалисой. Тут пространство просто терялось в полумраке, который создавали тёмные стены и тяжёлые шторы на высоких панорамных окнах. Я подошла к одному из них и выглянула — внизу, далеко-далеко, виднелись крыши западного крыла, и я вдруг осознала, что мы находимся очень высоко,

В комнате было темно, в том смысле, что все оттенки здесь были приглушёнными. Стены, обитые тканью цвета воронового крыла, высокие книжные шкафы из тёмного дерева, забитые книгами так плотно, что между корешками, казалось, не просунуть и иголку, и старый ковёр на полу, который глушил шаги. У окна стоял письменный стол, заваленный школьными тетрадками Чонгука.

И кровать.

Огромная, двуспальная, с балдахином из тяжёлой ткани, которая спадала вниз мягкими складками, и огромным количеством подушек. Я смотрела на эту кровать и чувствовала, как щёки снова начинают гореть, потому что моё воображение, которое обычно было довольно мирным и безобидным, вдруг решило устроить мне небольшую экскурсию по всем возможным сценариям, которые могли бы развернуться на этом белоснежном постельном белье.

Я поспешно отвернулась и сделала вид, что очень заинтересована книжными полками.

Ещё здесь была своя ванная комната — дверь в неё была приоткрыта, и я мельком увидела мраморную раковину, большое зеркало в тяжёлой раме и полотенца, аккуратно сложенные стопкой.

Чонгук стоял у окна, прислонившись плечом к стене, и смотрел на меня с лёгкой усмешкой, как будто читал все мои мысли и ждал, когда я скажу что-нибудь умное.

— Нравится? — спросил он, и его голос прозвучал тихо.

— Очень дорого, — ответила я, стараясь, чтобы голос звучал ровно, хотя внутри всё дрожало. — Академия тебе это как спальню выделила или как кабинет для дипломатических приемов?

— И то, и другое, — он пожал плечами. — Но сегодня — только ты и я.

И от этих слов у меня внутри всё перевернулось, и я вдруг поняла, что мы здесь совсем одни.

Чонгук всё ещё стоял у окна, прислонившись плечом к стене, и смотрел на меня.

— Так как ты здесь оказалась? — спросил он, и его голос звучал лениво, почти сонно, хотя я точно знала, что спать он не собирался — по крайней мере, не в одиночку.

— Мы шли за Дженни, — ответила я. — Она пропустила завтрак, и Джису сказала, что та ночевала не у неё, а... ну, ты понял.

— А, — Чонгук усмехнулся. — Значит, вы решили устроить рейд в сапфировое крыло, чтобы спасти подругу от страшного дракона Юнги?

— Не спасти, а убедиться, что она жива, — поправила я, чувствуя, как щёки начинают гореть. — Мы волновались. Она никогда не пропускает завтрак.

— Юнги рассказал нам ещё сразу после нового года, — сказал Чонгук, и его голос вдруг стал серьёзнее. — Что они с Дженни снова вместе. Не вдавался в подробности, конечно — это не в его стиле, — но сказал, что так больше не может, что устал притворяться, будто ему всё равно. Парни обрадовались, честно говоря. Тэхён сказал, что давно пора, Чимин чуть не устроил танцы, а я кивнул, потому что знал, что это рано или поздно случится.

— Откуда ты знал? — удивилась я.

— Потому что смотреть на то, как он страдал весь этот год, было невозможно, — ответил он, и в его голосе вдруг проскользнула какая-то странная грусть. — Он пытался делать вид, что ему всё равно, что Дженни — просто бывшая, с которой можно пересекаться в компании и не замечать друг друга. Но я видел, как он провожал её взглядом, как замирал, когда она входила в комнату, как злился, когда кто-то другой подходил к ней слишком близко. Юнги — не тот, кто умеет скрывать такие вещи, даже если очень старается.

Я слушала его и думала о том, как странно устроены люди — даже такие, как Юнги, вечно ворчливые и колючие, оказываются внутри такими же ранимыми, как и все остальные. А Дженни все время думала, что Юнги хочкт скрываться, а он парням сразу все доложил.

— Поэтому мы и рады, — закончил Чонгук и посмотрел на меня. — Что они наконец-то перестали делать вид. А теперь вопрос к тебе, — сказал он, отрываясь от стены и делая шаг в мою сторону. — Какие планы на сегодня?

Я задумалась, перебирая в голове свой бесконечный список дел, который с каждым днём становился только длиннее.

— Ну, сегодня днём я хотела закончить один проект, — осторожно сказала я, имея в виду альбом, который лежал в нашей комнате под грудой бумаги и красок, и который я должна была доделать, потому что завтра уже четвёртое января, а послезавтра — шестое, и времени оставалось катастрофически мало. — А в шесть вечера у меня фехтование.

— Фехтование, — он усмехнулся, и я невольно улыбнулась. — Ты всё ещё ходишь на этот кружок?

— Меня заставили, — ответила я, хотя на самом деле уже начала получать удовольствие от тренировок, но признаваться в этом Чонгуку было равносильно тому, чтобы подарить ему оружие против себя.

— А что за проект?

— Не скажу.

— Секретничаешь, — это был не вопрос, а утверждение, и я почувствовала, как он приближается.

— У каждого должны быть свои тайны, — сказала я, делая шаг назад, но стена уже была за спиной, и отступать было некуда.

— А у меня есть тайны от тебя? — спросил он, и его голос стал тише, почти шёпотом, а его лицо оказалось так близко, что я чувствовала его дыхание на своей щеке.

— Надеюсь, что нет, — ответила я, и это было честно, потому что врать ему, глядя в глаза, я уже не умела, а может, и не хотела.

Он замер на секунду, глядя на меня сверху вниз, а потом вдруг отстранился и сказал:

— Ладно, тогда так. У меня сегодня тренировка по покеру в три часа дня, но я её пропущу.

— Что? — я вытаращила глаза, думая, что ослышалась. — Ты не можешь пропустить тренировку, вы же готовитесь к соревнованиям, и вообще, если узнает директриса...

— А я скажу, что заболел, — перебил он, пожимая плечами. — Голова болит, температура, живот крутит — что угодно. Они не будут проверять.

— Чонгук, это безответственно, — начала я, чувствуя, как внутри закипает возмущение. — Вы команда, ты не можешь просто взять и...

— Я могу, — перебил он снова. — И я это сделаю, потому что хочу провести этот день с тобой.

— Но у меня дела, — попыталась возразить я, хотя уже понимала, что проиграла эту битву.

— Твои дела могут подождать, — ответил он. — А я — нет.

— Ты невыносим, — выдохнула я, чувствуя, как внутри всё переворачивается от этой его самоуверенной наглости.

— Тогда считай, что я уже всё решил, — он отошёл к кровати и сел на край, похлопав по месту рядом с собой. — Иди сюда. У нас целый день, и я не собираюсь тратить его на споры.

— Ладно, — сказала я, делая шаг к кровати. — Но если твоя команда проиграет из-за того, что тебя не было, я буду чувствовать себя виноватой.

— Они не проиграют, — ответил он, протягивая мне руку. — А если и проиграют, то это будет не из-за меня, а из-за того, что Чимин опять забудет, какие карты у него в руке.

Я взяла его за руку, и он потянул меня вниз, усаживая рядом с собой на кровать, и я почувствовала, как его пальцы сжимают мои.

Мы сидели на его огромной кровати, и я всё никак не могла привыкнуть к тому, как это было странно — быть здесь, в его комнате, среди его вещей, его запахов. Чонгук, кажется, чувствовал то же самое, потому что он не говорил ничего важного, просто болтал о всякой ерунде, и я отвечала тем же, и это было удивительно — как легко мы могли говорить ни о чём и чувствовать при этом, что это ни о чём на самом деле было самым главным.

Он рассказывал, как Чимин вчера на тренировке случайно перепутал свои карты с чужими и пытался блефовать с парой двоек, а потом, когда его раскусили, заявил, что это была «новаторская тактика психологического давления», от которой даже Юнги закатил глаза.

А потом он вдруг сказал:

— Помнишь, как мы играли в твоей комнате? Ты спряталась за креслом и думала, что я тебя не найду, но я видел твои ноги, которые торчали из-под края.

Я замерла.

Это было воспоминание из детства, которое вернулось ко мне в тот день, когда его увез отец, когда я стояла посреди двора академии и плакала, не понимая, почему мне так больно. Я тогда вспомнила его — маленького мальчика с большими глазами, который обещал, что мы всегда будем друзьями, и держал меня за руку, когда я боялась темноты.

— Помню, — сказала я тихо, чувствуя, как внутри поднимается что-то тёплое и почти забытое. — Ты тогда сказал, что я плохо прячусь, и что если я хочу быть шпионом, мне нужно учиться.

— А ты обиделась и не разговаривала со мной целый час, — он улыбнулся, и в этой улыбке было столько тепла, что у меня защемило сердце.

— Потому что ты был противным, — ответила я, тоже улыбаясь. — И я не обижалась, я просто делала вид, что не слышу тебя.

— Это называется обида, — сказал он. — Даже если ты делаешь вид, что это не так.

Мы замолчали, и я почувствовала, как в этой тишине проступают другие воспоминания — не такие яркие, не такие чёткие, а скорее обрывки, картинки, которые появлялись перед глазами, когда я закрывала их. Мама, смеющаяся на кухне. Мама, читающая мне книжку перед сном. Мама, которая плакала, когда звонил телефон, и не хотела подходить. Мама, которая ушла и оставила после себя только записку, в которой я ничего не поняла.

— Моя мама любила твою, — сказал Чонгук тихо, и его голос был таким мягким, что я почти не узнала его. — Она говорила, что твоя мама — самая умная женщина, которую она знала. И самая смелая.

— Она была смелой, — ответила я, чувствуя, как комок подкатывает к горлу. — Или, может быть, просто глупой. Не знаю.

— Не говори так, — он взял меня за руку и сжал её. — Она пыталась остановить то, что происходило и заплатила за это.

Я кивнула, не в силах говорить, потому что если бы я открыла рот, то, наверное, расплакалась бы, а плакать перед Чонгуком, даже сейчас, когда между нами уже не было стен, было почему-то стыдно.

— А дядя? — спросил он, помолчав. — Ты рассказывала о нём. Как он?

— Он хороший, — ответила я, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — Мы остались вдвоем, когда мама ушла. Он полностью занялся мной, моим воспитанием, не потому, что был обязан, а потому что хотел. У него была маленькая квартира, и мы жили там, он работал на двух работах, чтобы я могла учиться.

— Ты его любишь, — это был не вопрос, а утверждение, и я кивнула.

— Да, люблю. Он единственный, кто у меня остался.

— Тебе трудно из-за того, что ты не можешь с ним связаться? — спросил Чонгук, и в его голосе прозвучало что-то, похожее на беспокойство.

Я покачала головой, чувствуя, как внутри закипает горечь.

— Конечно мне трудно. Нет телефона, нет связи. Я не могу ему позвонить, не могу написать, не могу даже узнать, жив ли он. Я уверена, что он отправлял письма, но мы не получаем их, потому что администрация проверяет всю корреспонденцию и, наверное, просто выбрасывает те, которые считает ненужными.

— Как в тюрьме, — сказал он.

— Как в тюрьме, — согласилась я. — Только здесь за решёткой мы, а стражи — те, кто должен нас охранять.

Мы замолчали, и я чувствовала, как его пальцы гладят мою руку, успокаивая.

— Ты сможешь связаться с ним, — сказал он наконец. — Когда всё закончится.

— А когда всё закончится? — спросила я, глядя ему в глаза. — Ты знаешь ответ?

Он не ответил. Просто притянул меня ближе и обнял так крепко, что я почувствовала, как бьётся его сердце, и на секунду мне показалось, что, наверное, именно так чувствует себя человек, который нашёл дом после долгого пути.

Мы проболтали ещё около часа, и время, казалось, потеряло всякий смысл — я не знала, сколько сейчас, и, честно говоря, мне было всё равно. Чонгук рассказывал о своём детстве — о том, как ненавидел уроки этикета и прятался от учителей в оранжерее, как разбил вазу, которая стоила больше, чем вся моя одежда за жизнь, и как его мать, узнав об этом, только рассмеялась и сказала, что «вещи созданы для того, чтобы их разбивали, а воспоминания — чтобы их хранили». Я слушала его и думала о том, как мало мы знаем друг о друге на самом деле, и как много ещё предстоит узнать, если, конечно, у нас будет время, если академия не сожрёт нас заживо раньше, чем мы успеем сказать друг другу самое важное.

— Слушай, хочешь послушать музыку?

Я посмотрела на него с недоумением, потому что идея слушать музыку в академии, где телефоны запрещены, а интернет — это миф, которым пугают первокурсников, была примерно такой же реалистичной, как полёт на Луну на метле.

— И как ты это себе представляешь? — спросила я, оглядывая комнату в поисках хотя бы намёка на аудиосистему. — Ты споёшь мне? Или мы устроим сеанс барабанной дроби по батареям?

Чонгук усмехнулся, встал с кровати и подошёл к одному из книжных шкафов, который стоял в дальнем углу комнаты. Я сначала не поняла, что он там ищет, потому что мой взгляд скользил по корешкам книг, названий которых я даже не пыталась прочитать, а потом он достал с верхней полки то, что я сначала приняла за старую коробку из-под обуви. Но когда он поставил это на стол, я увидела — это был магнитофон. Старый, потрёпанный, с царапинами на корпусе и кнопками, которые, наверное, помнили ещё те времена, когда его владельцы слушали кассеты, а не стримили музыку на телефонах.

— Ты серьёзно? — я не могла скрыть удивления. — У тебя есть магнитофон?

— Это был подарок от мамы. Она говорила, что музыка, записанная на пластинки и диски, звучит иначе, чем в телефоне. Более живо, что ли. Не знаю, может, она была права.

Он порылся в небольшой стопке дисков, которые лежали рядом с магнитофоном, выбрал один и аккуратно вставил его в прорезь. Я ждала чего-то классического — может быть, джаза, который любила его мать, или какой-нибудь старой баллады, под которую можно мечтательно смотреть в окно и думать о вечном. Но когда динамики ожили, из них вырвался такой мощный бас, что я чуть не подпрыгнула на месте, а затем весёлый голос запел: «So many girls in here, where do I begin? I seen this one, I'm bout to go in».

Я уставилась на Чонгука, пытаясь понять, шутит он или нет, но он уже встал посреди комнаты и начал двигаться в ритме. Он танцевал так свободно, чёрт возьми, и выглядело это одновременно смешно и невероятно привлекательно.

— Ты чего стоишь? — крикнул он, перекрикивая ритм. — Давай, не стесняйся!

— Я не умею танцевать! — заорала я в ответ, чувствуя, как мои щёки заливаются краской.

Он подошёл ко мне и, схватив за руки, поднял с кровати.

— Просто двигайся в ритме, не думай!

Я попыталась было сопротивляться, но его энтузиазм был заразительным. Я начала двигаться, сначала неуклюже, неуверенно, боясь выглядеть глупо, но потом, когда Чонгук засмеялся и сказал, что я делаю успехи, я расслабилась и просто отключила голову.

Мы прыгали по его комнате, как сумасшедшие, под этот дурацкий трек, и я чувствовала, как напряжение, которое копилось во мне днями, а может быть, и неделями, выветривается через каждое движение, через каждый смешок, через каждый момент, когда наши руки случайно соприкасались в этом танце. Чонгук кружил меня, подбрасывал в воздух, делал вид, что участвует в батле, а я хохотала так громко, что, наверное, нас было слышно во всей башне, но мне было всё равно, потому что я чувствовала себя живой — не спасающей мир, не расследующей преступления, не строящей планы против директрисы и Ханул, а просто девчонкой, которая танцует под дурацкую песню с парнем, от которого у неё сердце выпрыгивает из груди.

В какой-то момент я запыхалась и рухнула на кровать, чувствуя, как сердце колотится где-то в горле, а лёгкие горят от смеха и кислорода. Чонгук рухнул рядом, и мы лежали, глядя в потолок, и я слышала, как он тяжело дышит, и чувствовала его тепло даже на расстоянии.

— Ты ненормальный, — сказала я, когда смогла говорить.

— Главное, что тебе было весело.

— Не спорю, — я повернула голову и посмотрела на него. — Но если ты кому-нибудь расскажешь, что мы танцевали под эту песню, я тебя убью.

— Твои тайны — мои тайны, — он повернулся ко мне и улыбнулся. — И вообще, это наша общая тайна, так что молчок.

Я кивнула и снова уставилась в потолок, чувствуя, как внутри всё ещё бушует этот странный коктейль из адреналина и счастья.

Я смотрела в потолок, чувствуя, как дыхание постепенно выравнивается, а сердце, которое ещё минуту назад готово было выпрыгнуть из груди после всех этих безумных прыжков, наконец начинает успокаиваться. Комната медленно возвращалась в свою привычную тишину, только где-то на фоне ещё играла музыка — более спокойная, которую Чонгук поставил, когда мы рухнули на кровать, и теперь эти мягкие мелодии смешивались с нашим дыханием и создавали ощущение, будто время остановилось, и весь мир за окном перестал существовать.

Я повернула голову и посмотрела на него — он лежал рядом, его тёмные волосы разметались по подушке, глаза были полузакрыты, и он выглядел таким расслабленным, таким спокойным, каким я никогда его не видела, и от этого зрелища у меня внутри что-то сжалось, потому что в этом спокойствии было что-то уязвимое. Я смотрела на его профиль, на его губы, которые чуть приоткрылись, на его ресницы, которые казались такими длинными в этом мягком свете, пробивавшемся сквозь шторы, и думала о том, как мы оказались здесь, в этой комнате, в этой постели, после всех тех месяцев вражды, недоверия и тайн.

Он, наверное, почувствовал мой взгляд, потому что повернул голову и наши глаза встретились — его, тёмные и глубокие, и мои, наверное, полные того самого страха и надежды, которые я так старалась прятать. Его рука, которая лежала на одеяле, медленно накрыла мою, пальцы переплелись, и это прикосновение было таким интимным, что у меня перехватило дыхание.

— Чеён, — прошептал он, и в этом шёпоте было столько всего, что я не смогла ответить — просто смотрела на него, ждала, боялась и надеялась одновременно.

Он приподнялся на локте и наклонился ко мне, и я почувствовала его дыхание на своей щеке, тёплое и чуть прерывистое, и закрыла глаза, потому что смотреть на него в этот момент было слишком трудно — слишком много эмоций. Его губы коснулись моих легко, почти невесомо, и этот поцелуй был таким нежным, таким осторожным, что у меня по коже побежали мурашки, а сердце пропустило удар, а потом забилось с такой силой, что я чувствовала его в висках, в горле, в кончиках пальцев.

Я ответила на поцелуй, притягивая его ближе, запуская пальцы в его волосы, и чувствуя, как он тает под моими прикосновениями, как его дыхание становится глубже, а руки, которые до этого лежали на одеяле, находят мою талию и прижимают меня к нему. Поцелуй углублялся, становился более требовательным, более горячим.

Чонгук отстранился на секунду, посмотрел на меня, и в его глазах я увидела огонь, что мне стало одновременно страшно и сладко, а потом он снова прильнул к моим губам, уже не сдерживаясь, и я ответила ему с той же страстью, потому что ждать больше было нечего, а врать себе, что я не хочу этого, было глупо и бессмысленно.

Его руки скользили по моей спине, по талии, по бёдрам, и я чувствовала, как моё тело отвечает ему — дрожью, мурашками, желанием прижаться ещё ближе, стать частью его, раствориться в нём без остатка. Его губы спустились на мою шею, и я выдохнула что-то, что было похоже на его имя, и он замер на секунду, а потом поцеловал это место снова, медленно, почти лениво, как будто пробовал меня на вкус и не мог остановиться, и от этого у меня подкашивались колени, хотя я и так лежала.

Чонгук уже снова потянулся ко мне, и его губы почти касались моих, когда в дверь внезапно постучали. Мы замерли услышав знакомый голос. Секретарь Ким.

— Чон Чонгук, откройте! — крикнула она, и в её голосе слышалась такая властная нотка, что у меня мурашки побежали по спине.

Мы с Чонгуком переглянулись, и в его глазах я увидела панику — самую настоящую, живую панику, которую он даже не пытался скрыть. Боже, он никогда не паниковал, никогда не терял самообладания, а тут сидел на своей кровати с растрёпанными волосами и красными губами и выглядел так, будто его только что застали за чем-то преступным, что, в общем-то, было недалеко от истины.

— Спрячься, — прошептал он, и я даже не поняла, куда мне прятаться, потому что его комната была огромной, но в ней не было шкафов, в которые можно было бы залезть, и под кроватью, наверное, тоже было слишком мало места.

— Куда? — прошипела я в ответ, уже сползая с кровати, как будто внутри меня включилась автоматическая программа выживания.

— В ванную, — он схватил меня за руку и буквально толкнул в сторону двери, которая вела в его личную ванную комнату. — Сиди там и не выходи, пока я не скажу.

Я влетела в ванную, и дверь за мной захлопнулась с тихим щелчком, как раз в тот момент, когда Чонгук открыл входную дверь. Я прижалась к мраморной стене, чувствуя, как сердце колотится где-то в горле, и пыталась дышать как можно тише, хотя это было практически невозможно.

— Госпожа Ким, — услышала я голос Чонгука, и он звучал таким слабым и измученным, что я на секунду даже поверила, что он действительно болен. — Я не ожидал вас увидеть.

— Мне сообщили, что вы заболели и не пришли на тренировку. Директриса просила проверить ваше состояние.

Я представила себе лицо Чонгука, его бледный вид и искусственно созданные страдания, и внутри у меня всё перевернулось от смеха, который я пыталась подавить, зажимая рот рукой. Если бы госпожа Ким увидела нас пять минут назад, она бы точно не поверила, что он болен — с его разгорячённым лицом и горящими глазами.

— Кашель, — простонал Чонгук, и я услышала, как он закашлялся — так театрально, что я чуть не фыркнула. — Горло болит, голова кружится. Я думал, что смогу прийти, но встать с кровати просто невозможно.

— Очень своевременное заболевание, — ядовито заметила госпожа Ким, и я почти физически почувствовала, как она прищурилась, глядя на Чонгука. — Надеюсь, вы не симулируете, чтобы избежать тренировок, Чон Чонгук.

— Я бы никогда не стал симулировать, — ответил он, и в его голосе звучала такая обида, что я закатила глаза. — Я всегда ответственно подхожу к тренировкам. Но в этот раз... простите, я просто не могу.

— Тогда вам нужно в медкабинет. Я направлю к вам врача.

— О, не надо! — быстро сказал Чонгук, и в его голосе послышалась паника. — Я уже принял лекарство, мне нужно просто отлежаться. Я уверен, что завтра будет лучше.

Секретарь замолчала, и я слышала, как тишина тянется — одна секунда, две, три, и мне казалось, что она никогда не закончится. Потом она вздохнула, глубоко и устало, как будто уже устала от нас всех, и сказала:

— Хорошо. Но если к завтрашнему утру вам не станет лучше, вы обязаны посетить врача.

— Обязательно, — заверил её Чонгук, и в его голосе слышалось такое облегчение, что я была уверена — он почти что выдохнул вслух. — Благодарю за беспокойство, госпожа Ким. Я постараюсь восстановиться до завтра.

Дверь закрылась, и я услышала шаги в коридоре. Чонгук молчал, наверное, ждал, пока госпожа Ким окончательно уйдёт. Я тоже молчала, прижавшись к стене, и чувствовала, как внутри меня медленно отпускает напряжение, а смех всё ещё где-то внутри борется с желанием вырваться наружу.

Через минуту дверь ванной комнаты открылась, и я увидела его лицо — бледное, испуганное и смешное одновременно.

— Всё, ушла, — сказал он, и мы оба выдохнули.

— Ты был великолепен. Честно, я уже говорила, но тебе стоило бы стать актёром. Ты бы переиграл всех.

— Не думаю, что драматургия — моё призвание, — ответил он, и в его голосе уже появилась привычная насмешка. — Хотя, судя по тому, как я только что врал секретарше, у меня определённо есть талант.

— Ещё какой, — я кивнула. — Ты так театрально закашлял, что даже я поверила, что ты болен.

— Это был мой коронный номер, — ухмыльнулся он. — Я тренировал его всё утро.

Мы стояли в ванной комнате и смотрели друг на друга, и я чувствовала, как накатывает усталость. Чонгук, заметив это, шагнул ко мне и взял за руку.

— Идём, — сказал он тихо. — Тебе нужно отдохнуть.

— Но мы же... — начала я, и он перебил:

— Мы никуда не идём. Мы просто отдыхаем.

Я кивнула, чувствуя, как его рука ведёт меня обратно в комнату, где кровать всё ещё ждала нас.

Мы подошли к кровати, и я вдруг поняла, что не могу больше стоять — ноги подкашивались, и я рухнула на прохладные простыни, чувствуя, как усталость накрывает меня с головой. Чонгук улыбнулся, глядя на меня, и сказал:

— Устала?

— Немного, — ответила я, хотя «немного» не отражало и половины того, что я чувствовала.

— Отдыхай, — он присел на край кровати, и я услышала, как он тихо смеётся, когда я уже закрывала глаза, проваливаясь в сон.

***

Когда я проснулась солнечный свет, который ещё несколько часов назад заливал комнату, исчез, и теперь за панорамными окнами было темно. Я моргнула, пытаясь сообразить, где я, и первое, что я почувствовала, была его рука, лежащая поверх моей, пальцы были переплетены.

Я повернула голову и увидела Чонгука. Он лежал рядом, его лицо было расслабленным, и это зрелище было таким нежным и таким уязвимым, что у меня внутри что-то сжалось.

Я смотрела на него, на его ресницы, которые отбрасывали длинные тени на щёки, на его губы, чуть приоткрытые во сне, и думала о том, как мы оказались здесь, в этой комнате, после всего, что случилось, и как странно, что именно здесь, в этой проклятой академии, я чувствую себя в безопасности. Я не знала, сколько времени, но солнце уже село, а это значило, что я пропустила фехтование. Ну и чёрт с ним. Если они поставят мне пропуск, я скажу, что заболела, или что у меня были личные дела, или просто придумаю что-то, что они проглотят. В конце концов, я заслужила один день отдыха от этой дурацкой академии.

Я уже почти снова закрыла глаза, когда в дверь настойчиво постучали. Чонгук даже не шелохнулся, продолжая спать, и я поняла, что придётся открывать самой, потому что он, по-видимому, собирался игнорировать этот стук до конца своих дней, даже если за дверью стояла бы сама директриса Кан с приказом об отчислении.

Я осторожно высвободила руку из его пальцев, стараясь не разбудить его, и, на цыпочках подошла к двери и приоткрыла её. За дверью стоял Чимин — с такой довольной ухмылкой, что я сразу поняла: он знает. Он всё знает, и он пришёл не просто разбудить Чонгука, а насладиться моментом.

— О, Золушка, — сказал он, и его голос был полон такого неприкрытого восторга, что я чуть не захлопнула дверь у него перед носом. — А я думал, ты уже ушла. Или, может быть, ты решила остаться на ночь? Или на неделю? Или навсегда? Я не осуждаю, я просто хочу знать, сколько у нас времени, чтобы подготовиться к вашему совместному будущему.

— Заткнись, Чимин, — сказала я, чувствуя, как мои щёки начинают гореть. — Мы просто разговаривали.

— Ага, разговаривали, — он закатил глаза с таким видом, будто я только что сказала, что трава зелёная, а небо голубое. — И, наверное, заодно смотрели в потолок целый день. Я знаю, я тоже люблю смотреть в потолок. Особенно когда он такой же интересный, как Чонгук.

— Чимин, — предупредила я, но он уже протиснулся мимо меня в комнату и направился к кровати, где Чонгук всё ещё спал, не подозревая, какая буря назревает.

— Эй, соня! — заорал Чимин, хватая Чонгука за плечо и тряся его с такой силой, что, наверное, мог бы разбудить мёртвого. — Вставай, принц! Ужин уже начался, а ты тут спишь с девушкой, вместо того чтобы идти есть!

— Иди к чёрту, Чимин, — пробормотал Чонгук, не открывая глаз, и я невольно улыбнулась, потому что его голос был таким сонным и недовольным, и я слышала его впервые.

— Я не пойду к чёрту, я пойду на ужин, и ты пойдёшь тоже, — Чимин был неумолим. — Ты не можешь пропустить еду, потому что ты решил пофлиртовать с Чеён. Ты должен поддерживать силы, чтобы дальше флиртовать.

Чонгук наконец открыл глаза и посмотрел на меня — сонный, растрёпанный, с таким выражением, будто он только что понял, что его жизнь превратилась в цирк, и главный клоун — его лучший друг.

— Чимин, — сказал он медленно, — если ты не уйдёшь, я тебя убью.

— Не убьёшь, ты без меня не выживешь, — Чимин уже стоял у двери, готовый ретироваться, но всё ещё наслаждаясь победой. — Приводи себя в порядок, и идите оба в столовую. А то рыжулька уже начала задавать вопросы, и я не уверен, что могу долго врать.

Он исчез за дверью, оставив нас в тишине, и я повернулась к Чонгуку.

— Он всегда такой? — спросила я.

— Только когда ему скучно, — ответил он, садясь на кровати и проводя рукой по волосам. — Или когда у него есть повод подшутить надо мной. А у него сейчас целый повод.

— Это ты виноват. Не надо было оставлять меня здесь.

— Я не оставлял, — он улыбнулся, и эта улыбка была такой тёплой, что я снова забыла, о чём хотела сказать. — Ты сама уснула.

— Знаю, — я пожала плечами. — Пойдём на ужин, а то если Чимин вернется, больно будет нам двоим.

***

Чонгук и я ввалились в столовую, когда ужин уже перешёл в ту самую стадию, когда все сыты, разговоры становятся громче, а шутки — наглее. Драконы, увидев нас вместе, устроили такой грохот ладоней по столу, будто мы выиграли мировое первенство по поеданию риса в одиночку. Но я стояла как вкопанная, потому что взгляд мой наткнулся на сцену, которая напрочь выбила из головы любые мысли о еде и даже о том, чтобы ответить на подколы Чимина.

Дженни сидела на коленях у Юнги.

Не рядом, не напротив, а на коленях, покачивая ногой в такт какой-то неслышной мелодии, пальцы её лениво наматывали прядь его чёрных волос, а он притянул её ближе и погладил по спине с такой собственнической нежностью, что у меня внутри всё перевернулось. Я смотрела на них с широкой улыбкой — улыбкой, которая говорила: «Я в курсе, но как странно видеть это в живую». Чонгук, стоящий рядом, тихо хмыкнул, и в этом звуке было столько одобрительной насмешки, что я почувствовала, как он буквально заряжает меня своей энергией.

— Ну, Юнги, — Чонгук скрестил руки на груди, и голос его звучал с лёгкой ленцой. — Ты так и будешь весь ужин держать её у себя? Или ты уже решил, что общественное мнение тебя волновать не должно?

— Пусть волнуется, — Юнги даже не взглянул на него, продолжая гладить Дженни, как какого-то домашнего зверька, который, впрочем, мог в любой момент выпустить когти. — Ей так удобнее. И мне, если честно, тоже.

Дженни в ответ лишь фыркнула и закатила глаза, но не двинулась с места — сидела и наматывала его волосы на палец, делая вид, что ей абсолютно всё равно на реакцию зала. Но я-то видела, как уголки её губ дрожат от сдерживаемой улыбки.

Мы с Чонгуком всё ещё стояли у стола, когда Лалиса и Джису, до этого сидевшие с каменными лицами, наконец ожили и начали издавать такие звуки, будто присутствовали при втором пришествии. Лиса захлопала в ладоши, Джису наклонилась к её уху, что-то шепнула, и обе захихикали, словно школьницы, впервые увидевшие парочку в старших классах. Я подошла к столу, села рядом с ними, подхватывая веселье.

Чимин, заметив мою улыбку, громко вздохнул и откинулся на спинку стула, приложив руку ко лбу с таким видом, будто он — главный трагический герой романа, которого обделили любовью.

— Что же это за несправедливость такая, — простонал он с ноткой театрального страдания. — Все нашли свою половинку, а я так и хожу один. И даже не потому, что я не нравлюсь никому, а потому что, видимо, я слишком красив и харизматичен, чтобы быть доступным, и это моё проклятие.

— О, бедный ты, — Лалиса усмехнулась, не глядя на него, и я заметила, как Чимин едва заметно дрогнул, но быстро скрыл это за очередной улыбкой. — У меня тоже нет пары, и у Джису, кстати, тоже. Может, создадим клуб одиноких сердец, и ты будешь его председателем? Ты там можешь рассказывать о своей великой трагедии.

— Или ты просто ищешь не там, — вставила Джису с невозмутимым видом, поправляя воротник пиджака. — Может, твоя половинка уже давно стоит прямо перед тобой, но ты, как обычно, слишком занят собой, чтобы это заметить.

Чимин оглядел столовую, видимо, отталкиваясь от слов девушки, и пожал плечами, не найдя свою «любовь». Джису закатила глаза и начала ковырять рис.

А затем случилось то, чего никто не ожидал. Тэхён, до этого молча сидевший за столом, словно его не касалось происходящее, вдруг поднял голову и посмотрел на соседку так, что она замолчала на полуслове.

— Вообще-то, Лалиса, — произнёс он тихо, но так, что все услышали, — я считаю, что эта конкретная территория уже занята. И, судя по всему, довольно давно.

Лалиса не успела ничего сказать. Она просто застыла, открыв рот, как будто кто-то внезапно выключил её звук. Чимин издал такой смех, что его услышали даже на кухне, и стукнул ладонью по столу, от чего чашки подпрыгнули.

— Я знал! — заорал он, указывая на Тэхёна. — Я всегда знал, что ты не просто так смотришь на неё! Это же... это же просто...

— Просто предупреждение, — Тэхён дёрнул плечом, поправляя очки, в то время как Лиса всё ещё сидела с видом человека, который только что получил удар шокером и пытается переварить реальность. — Чтобы без обид. И никаких клубов одиноких сердец.

— Я могу просто умереть на месте, — прошептала Лалиса, и я поняла, что она не шутит.

Но главный сюрприз ждал нас дальше. Юнги, который до этого момента успешно игнорировал всё происходящее, вдруг повернулся к Дженни и сказал с такой интонацией, что весь стол замер:

— Моя, ты будешь есть этот пирог? Или отдашь его тому, кто хочет его попробовать?

Наступила секундная тишина, потому что никто не знал, как реагировать. А затем Чимин, Лалиса и даже Джису взорвались таким хохотом, что, наверное, разбудили всех в западном крыле.

— «Моя»? — выдавила Лиса. — С каких это пор она стала твоей?

— Уже пару лет как, — спокойно ответил Юнги, пожимая плечами. — Пару лет назад Дженни стала моей. Не важно, что между нами, это автоматически делает тебя моей. Таковы правила.

— Какие правила?! — возмутилась Дженни, но нога её продолжала покачиваться, пальцы сжимали край его рубашки так, будто он был единственным, что удерживало её на месте.

— Правила, которые устанавливаю я, — он сказал это так просто, так обыденно, что весь стол снова разразился хохотом.

Дженни покраснела — впервые, наверное, за весь день, — и я поняла, что это тот самый момент, который останется у меня в памяти даже спустя годы. Когда мы все, собравшись за одним столом, забыли о своих страхах и тревогах, когда смотрели друг на друга и чувствовали, что, несмотря ни на что, у нас есть этот маленький мир, который мы создали сами.

***

Мы вывалились из столовой всей гурьбой, и я чувствовала, как вечерний воздух обжигает щёки после душного зала, а внутри всё ещё гуляет тот самый смех, который мы не могли остановить даже после того, как вышли на крыльцо. Ужин был безумным, но самое интересное, как оказалось, ждало нас за дверями.

Мы с девочками собрались проводить Дженни до её комнаты, потому что, во-первых, она всё ещё была в той самой кофте Юнги, а во-вторых, нам нужно было обсудить всё, что произошло за этим столом, без посторонних ушей. Но едва мы сделали несколько шагов по коридору, как из тени вынырнул Тэхён .

— Лиса, нам нужно поговорить.

— О чём? — подруга попыталась сделать вид, что она удивлена, но у неё это вышло примерно так же убедительно, как у Чимина, когда он врёт о своих картах. — Мы только что всё обсудили за столом. Я всё поняла. Ты был очень убедителен.

— Я не закончил, — Тэхён шагнул ближе, и Лалиса сделала шаг назад. — Ты не дала мне договорить.

— Я всегда даю тебе договорить, — она замахала руками, словно защищаясь от невидимой атаки. — Просто сейчас не время. Мы провожаем Дженни. Потом, может быть, завтра, после завтрака...

— Сейчас, — сказал он, и в этом слове было столько настойчивости, что я невольно почувствовала, как у меня по спине пробегает холодок. Тэхён никогда не был таким. Он всегда был тихим, спокойным, предпочитал наблюдать, а не действовать. Но сейчас он смотрел на Лису так, будто она была его личной загадкой, которую он наконец решил разгадать.

— Тэхён, — попыталась успокоить его Джису, но он даже не взглянул на неё.

И тогда, не говоря больше ни слова, он подхватил Лалису за талию, перекинул через плечо, как мешок с картошкой, и, развернувшись, зашагал в противоположную сторону, игнорируя её протесты, которые напоминали смесь визга, смеха и праведного возмущения.

— Отпусти меня, ненормальный! — заорала рыжая, болтая ногами в воздухе, но Тэхён даже не замедлил шага. — Я сейчас укушу тебя за лопатку!

— Пожалуйста, — ответил он с такой невозмутимостью, что мы с Дженни переглянулись и чуть не умерли от смеха прямо на месте.

Я никогда не видела ничего смешнее в этой проклятой академии — Лалиса, которая висела на плече Тэхёна, как трофей, и пыталась придумать, как бы ему отомстить, и Тэхён, который шёл так, будто это было самым обычным делом в мире. Её вопли эхом разносились по всему коридору, и несколько учеников, проходивших мимо, застыли, глядя на эту сцену с открытыми ртами.

— Ты пожалеешь об этом! — крикнула Лалиса, когда он уже сворачивал за угол. — Я тебя запру в подвале!

— Удачи, — услышали мы его голос перед тем, как они исчезли.

Мы стояли в коридоре и смотрели им вслед, и я чувствовала, как смех разрывает меня изнутри. Дженни, которая до этого момента пыталась сохранять невозмутимость, согнулась пополам, держась за стену, а я просто не могла остановиться, потому что эта картина — Тэхён, который утаскивает Лалису, как рыцарь свою даму, но в его исполнении это было похоже на похищение века, — останется в моей памяти навсегда.

— Боже, — простонала я, вытирая выступившие слёзы, — я не знаю, что было смешнее: то, как он её поднял, или то, что она даже не пыталась сопротивляться по-настоящему.

— Она сопротивлялась, — заметила Джису с лёгкой улыбкой. — Просто не очень эффективно.

— Это было самое неэффективное сопротивление, которое я видела, — сказала Дженни, всё ещё задыхаясь от смеха. — Она боролась за свою честь целых три секунды. А потом просто начала угрожать ему подвалом.

— Лучшая угроза, которую я слышала, — кивнула я. — Я тоже хочу запереть кого-нибудь в подвале.

— Чонгука? — спросила Джису, и я почувствовала, как мои щёки снова начинают гореть.

— Не начинай, — предупредила я, но она уже смотрела на меня с таким выражением, будто собиралась вытащить из меня все секреты, даже если для этого ей придётся использовать пытки.

Мы наконец добрались до комнаты Дженни, и она остановилась у двери, смотря на нас с подозрением.

— Так, — сказала она, скрестив руки на груди. — Я знаю, что вы хотите меня спросить. И я не буду отвечать на ваши грязные вопросы.

— А мы и не собирались задавать грязные вопросы, — сказала Джису с таким невинным видом, что я сразу поняла — она собирается задавать именно их. — Мы просто хотели узнать, как ты себя чувствуешь. Ты в порядке?

— Я в порядке, — ответила Дженни, но я видела, как уголки её губ дрогнули. — Просто... я не ожидала, что это произойдёт так быстро.

— Что произойдёт? — спросила я, хотя уже знала ответ.

— Всё, — она пожала плечами, и в этом жесте было столько уязвимости, что я забыла о желании подшутить над ней. — Мы с Юнги...

— Ты делаешь то, что чувствуешь, — сказала Джису, и её голос был мягким, почти материнским. — Это всё, что ты можешь сделать.

Дженни кивнула, и я поняла, что она благодарна нам за то, что мы не давим на неё, хотя внутри меня всё кипело от любопытства.

— Ладно, — сказала я, обнимая её на прощание. — Если что — мы рядом.

— Знаю, — она улыбнулась, и в этой улыбке было столько тепла, что я почувствовала, как внутри меня разливается что-то светлое. — И я тоже.

Мы оставили Дженни у её двери и пошли в сторону западного крыла. Коридоры были пустыми, и наши шаги гулко отдавались в тишине, но мы не чувствовали страха — только лёгкость, которая появляется после долгого дня, когда ты наконец можешь выдохнуть.

— Ты заметила, как смотрел Юнги на Дженни? — спросила Джису, нарушая тишину.

— Я заметила, как смотрел Тэхён на Лису,— ответила я. — Это было неожиданно.

— Неожиданно, — повторила она. — Но, наверное, именно такие вещи и случаются, когда их совсем не ждёшь.

Мы шли по коридору, и я смотрела на неё — на её идеальную осанку, на её улыбку, которая появлялась так редко, но всегда была такой тёплой.

— Знаешь, — сказала я, — иногда мне кажется, что мы все попали в какой-то безумный роман. С драконами, тайнами и любовными линиями.

— Не роман, — поправила она. — Жизнь. Просто жизнь, которая оказалась сложнее, чем мы думали.

— И в которой мы все ещё не знаем, чем закончится, — закончила я.

— Но это не значит, что мы должны перестать жить, — сказала она, и в её голосе прозвучала такая уверенность, что я на мгновение остановилась.

— Ты права, — ответила я, и мы пошли дальше.

***

Я уже начала подозревать, что Лалиса не вернётся до самого утра, потому что Тэхён, судя по его решительному взгляду, когда он утаскивал её через плечо, не собирался отпускать свою жертву так легко. Я сидела на кровати, поджав ноги, и прокручивала в голове все возможные сценарии их разговора — от неловкого молчания до драматичного признания, и каждый из них казался мне более безумным, чем предыдущий. Неужели у них тоже что-то получится? Неужели этот тихий, вечно задумчивый парень, который предпочитал наблюдать за всеми из-за своих очков, и моя громкая, импульсивная подруга, которая никогда не умела молчать, действительно могли стать парой? Это было так нелепо, так невозможно и так правильно, что я не знала, смеяться мне или плакать.

Дверь распахнулась с таким грохотом, что я подпрыгнула на кровати, и в комнату ворвалась Лалиса — растрёпанная, красная, с горящими глазами, как у человека, который только что пережил землетрясение и теперь не знает, что делать с этим новым миром, который рухнул у него под ногами. Она начала ходить по комнате взад-вперёд, как маятник, и её голос был таким быстрым и сбивчивым, что я едва успевала улавливать слова.

— Это просто невозможно! — закричала она, размахивая руками. — Он надо мной издевается! Он шутит! Нет, он серьёзно! Это ещё хуже! Он хочет моей смерти! Он хочет, чтобы я умерла прямо здесь, прямо на этом месте, и тогда ему не придётся со мной разговаривать, потому что он сможет просто приходить на мою могилу и говорить, что я была лучшей, что он всегда знал, что я особенная, и что его единственное сожаление — что он не сказал мне этого раньше!

Я смотрела на неё, и мой рот медленно открывался, потому что я никогда не видела её в таком состоянии .

— Лиса, — попыталась я вставить слово, — успокойся, ты не имеешь смысла.

— Конечно, я не имею смысла! — она остановилась на мгновение, чтобы посмотреть на меня, а потом снова начала мерить шагами комнату. — Я потеряла смысл, когда он сказал то, что сказал! И теперь я не знаю, что делать, потому что если я соглашусь, то я буду самой глупой девушкой на свете, а если я откажусь, то я буду самой глупой девушкой на свете, и в любом случае я остаюсь дурой!

— Кто? — спросила я, хотя уже знала ответ, но мне нужно было услышать это от неё, чтобы убедиться, что я не сплю.

Лалиса резко развернулась и, подскочив к двери, распахнула её так, что створки ударились о стены. За дверью стоял Тэхён — спокойный, невозмутимый, как будто он просто ждал, когда она наконец закончит свою тираду и заметит, что он здесь. Он улыбнулся мне — коротко и едва заметно, но я успела это увидеть, — а Лалиса в тот же миг с грохотом захлопнула дверь и прислонилась к ней спиной, тяжело дыша.

— ОН! — заорала она, указывая пальцем на дверь, как будто там был призрак. — Он там! Он стоит там и улыбается! Ты видела? Он улыбался! Это конец! Это конец всего!

Я не выдержала и расхохоталась, потому что эта картина была настолько нелепой — Тэхён, который стоял за дверью с невозмутимым лицом, и Лалиса, которая вела себя так, будто увидела пришельца, — что я просто не могла сдерживаться.

— Ты смеёшься? — она повернулась ко мне с таким возмущением, что я чуть не подавилась собственным смехом. — Ты смеёшься, когда я тут умираю?!

— Ты не умираешь, — ответила я, вытирая выступившие слёзы. — Ты просто в панике. И это нормально. Тэхён — это Тэхён. Он не кусается.

— Ты не понимаешь! — она снова начала ходить по комнате, но на этот раз её шаги были более нервными, более хаотичными. — Он говорил такие вещи... такие вещи, которые нельзя говорить, потому что если ты говоришь их, то ты должен быть готов к последствиям, а я не готова! Я вообще не готова к последствиям! У меня нет плана! У меня даже нет плана на завтра, а тут он со своими...

Дверь снова открылась, но на этот раз без предупреждения — Тэхён просто вошёл, как будто имел на это полное право, и Лалиса замерла на месте, как будто её заморозили.

— Лалиса, — сказал он, и его голос был таким ровным, будто он обсуждал погоду, — перестань паниковать.

— Я не паникую! — заорала она, но её голос дрожал, и это противоречило её словам. — Я просто... я просто...

— Ты просто говоришь слишком много и слишком быстро, — перебил он и, шагнув к ней, мягко, но уверенно закрыл ей рот ладонью. Лалиса замерла, и её глаза расширились до такой степени, что я на секунду испугалась, не лопнут ли они. Она попыталась что-то сказать, но звук вышел приглушённым и неразборчивым, и выглядело это так смешно, что я прикусила губу, чтобы не засмеяться снова.

— Молчи, — сказал он, глядя ей прямо в глаза, и в его голосе была такая странная смесь настойчивости и нежности, что я почувствовала, как у меня внутри всё переворачивается. — Ты слишком много думаешь, и это мешает тебе видеть очевидное.

— Он сказал, что я не вижу очевидное! — заорала Лалиса, как только он убрал руку, и я поняла, что этот вечер будет долгим.

— Потому что ты не видишь, — Тэхён перевёл взгляд на меня, и в его глазах появилась та самая спокойная сосредоточенность, которая появлялась у него, когда он решал какие-то задачи или что-то доказывал. — Как раз Чеён нам и поможет.

— Я? — я ткнула пальцем в себя, чувствуя, как внутри поднимается что-то среднее между удивлением и любопытством. — Чем я могу помочь?

Он посмотрел на Лалису, которая всё ещё стояла с открытым ртом, потом снова на меня, и его улыбка стала чуть шире.

— Ты можешь объяснить ей, что я не собираюсь делать ей больно, — сказал он. — Ты можешь сказать ей, что если бы я хотел её смерти, я бы выбрал способ попроще. И ты можешь сказать ей, что я уже говорил всё, что хотел, и теперь мне нужен ответ.

— У меня нет ответа! — выпалила Лалиса, но голос её звучал менее уверенно, чем минуту назад. — Ты не можешь просто взять и... и...

— Я уже сделал это, — сказал Тэхён, и в его голосе прозвучала такая твёрдость, что Лалиса замолчала. — Теперь дело за тобой.

— Я нужна вам, чтобы она перестала паниковать? — спросила я, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — Я могу попытаться.

— Я знаю, — сказал Тэхён, и я поняла, что он не шутит. — Ты единственная, кто может её успокоить. Потому что ты её подруга, и она тебе доверяет.

Лалиса смотрела на меня, и в её глазах было столько просьбы и одновременно столько страха, что я почувствовала, как внутри меня разливается тепло. Она была моей подругой, и я не могла позволить ей страдать, даже если это страдание было вызвано тем, что она слишком много думала.

— Ладно, — сказала я, поднимаясь с кровати. — Я попробую.

Я уселась на свою кровать, поджав ноги, и смотрела на эту нелепую картину — Лалиса и Тэхён сидели на её кровати, как два подростка, которые впервые остались наедине и не знают, куда девать руки. Лалиса сжимала край одеяла так, будто собиралась вырвать его с корнем, а Тэхён сидел с идеальной осанкой, как на экзамене, который он был готов сдать на сто баллов, но почему-то боялся, что его ответы не примут.

Я чувствовала, как воздух в комнате сгущается от напряжения, и понимала, что если не вмешаюсь сейчас, они будут сидеть так до утра, глядя друг на друга и не зная, с чего начать. Лалиса, которая всегда была такой громкой и уверенной, сейчас выглядела так, будто её только что сбили с ног, и она не знала, как подняться. А Тэхён, который всегда казался мне человеком, который знает всё заранее, сейчас выглядел так, будто он впервые столкнулся с чем-то, что нельзя просчитать.

— Так, — начала я, и оба повернулись ко мне, как будто я была спасительным кругом в этом море недосказанности. — Давайте я попробую разобраться в этом вашем цирке.

— Это не цирк! — возмутилась Лалиса, но в её голосе не было уверенности, только паника.

— Это цирк, — спокойно ответила я. — И я буду его директором, потому что вы оба явно не справляетесь.

Тэхён посмотрел на меня с благодарностью, и я поняла, что он готов слушать, готов принять любую помощь, даже если она будет выглядеть как вмешательство в личное. Лалиса, напротив, выглядела так, будто хотела провалиться сквозь землю, но я уже начала говорить, и остановиться было невозможно.

— Лиса, — сказала я, повернувшись к ней, — ты давно его знаешь. Ты знаешь, что он не шутит. Ты знаешь, что если он что-то говорит, он имеет это в виду. Почему ты делаешь вид, что не понимаешь?

— Потому что это невозможно! — выпалила она, и её голос дрожал. — Я ждала этого так долго, так долго, что теперь, когда это случилось, я не могу поверить, что это правда. Это как мечта, которая стала реальностью, и я боюсь, что если я поверю, она исчезнет. Ты понимаешь?

Я кивнула, потому что понимала это чувство — страх, что если ты позволишь себе поверить, весь мир рухнет, и ты останешься ни с чем. Я перевела взгляд на Тэхёна, и в его глазах я увидела ту самую боль, которую он пытался скрыть за спокойствием.

— Я не исчезну, — сказал он тихо, и его голос был таким мягким, что я почти не узнала его. — Я здесь. И я не собираюсь уходить.

— Ты говоришь это сейчас, — выдохнула Лалиса, — но что будет завтра? Что будет через месяц? Ты такой... ты такой странный, ты непостижимый, я не знаю, как быть рядом с тобой, потому что ты всегда молчишь и смотришь, и я не понимаю, что ты думаешь!

— Ты думаешь, что я непостижимый? — он усмехнулся, и в этой усмешке было столько горечи, что я почувствовала, как внутри меня всё переворачивается. — Я сижу здесь, перед тобой, и говорю тебе, что ты мне нравишься, что я хочу узнать тебя лучше, хочу быть рядом, и это — это непостижимо?

Лалиса замерла. Её рот открылся, но звука не последовало. Она смотрела на него так, будто видела впервые, и в этом взгляде было столько всего, что я почувствовала, как воздух в комнате становится плотнее.

— Я не хочу торопиться, — продолжил Тэхён, и его голос стал ещё тише. — Я хочу узнать тебя — твой смех, твои мысли, то, как ты злишься, когда что-то идёт не так. Я хочу быть рядом, даже когда ты молчишь. Я хочу понять, что ты чувствуешь, потому что мне это важно. И я готов ждать, сколько нужно, если ты позволишь.

Лалиса молчала. Я видела, как её глаза наполняются слезами, и поняла, что она наконец начала верить. Но она всё ещё не могла сказать нужные слова, всё ещё не могла открыться до конца.

— Я не знаю, что сказать, — прошептала она, и её голос был таким тихим, что я едва услышала. — Я никогда не знала, что сказать, когда это происходит.

— Тебе не нужно ничего говорить, — ответил он. — Ты просто должна быть рядом.

Я посмотрела на них и поняла, что они справятся. Им просто нужно время, чтобы привыкнуть к этой новой реальности. Я встала с кровати и подошла к Тэхёну.

— Тебе пора, — сказала я, и он кивнул, понимая, что нам нужно поговорить наедине. — Я провожу тебя.

Мы вышли в коридор, и я закрыла дверь, оставив Лалису сидеть на кровати с потерянным видом. Тэхён стоял напротив меня, и я видела, как он пытается скрыть своё беспокойство.

— Просто действуй увереннее, — сказала я тихо, чтобы никто не услышал. — Она боится, но она хочет этого. Ты должен быть тем, кто не сдастся.

Он посмотрел на меня, и в его глазах зажглась искра понимания.

— Спасибо, — сказал он. — Я не забуду этого.

— Иди уже, — усмехнулась я. — А то она передумает.

Я вернулась в комнату и закрыла дверь. Лалиса сидела на кровати, глядя на свои руки, как будто искала в них ответы, и я подошла к ней и села рядом.

— Ты идиотка, — сказала я, и в моём голосе не было злости, только любовь. — Ты знаешь это?

— Я знаю, — ответила она, и её голос дрожал. — Но я не знаю, как быть с тем, что он...

— Ты будешь с ним, — перебила я. — Потому что он тот, кого ты ждала. Потому что он видит тебя настоящей. И ты идеальная пара, даже если ты пока не готова это принять. И ты должна быть с ним, потому что он — не шутка.

Я смотрела на неё и видела, как её глаза постепенно наполняются спокойствием.

— Ты права, — сказала она наконец, и в её голосе появилась та самая уверенность, которую я так ждала. — Я должна быть с ним. Даже если это страшно.

— Вот и молодец, — улыбнулась я. — А теперь давай спать. Завтра будет новый день. И, возможно, он станет началом чего-то хорошего.

___________________________________

у меня не работал впн, я была пещерным человеком, простите :((