STAY ALIVE

Эпиграф: «Иногда наказание — это просто перерыв перед настоящей битвой»
Саундтрек: Neon Trees - Everybody Talks

Мы наконец-то добрались до комнаты 404, и я с облегчением захлопнула за собой дверь. Лиса сразу же рухнула на свою кровать, раскинув руки в стороны, как морская звезда, которая решила, что море — это слишком мокро, и лучше полежать на суше. Дженни присела на край моей кровати, а Джису опустилась на стул у окна, сложив руки на коленях.

— Боже, — простонала Лалиса, уставившись в потолок. — Эта женщина высасывает всю энергию. Я чувствую себя тряпкой. Тряпкой, которую выжали и повесили сушиться на морозе.

— Ты себя так чувствуешь после каждого разговора с ней, — заметила Дженни. — Может, дело не в ней, а в том, что ты не высыпаешься?

— Дело в ней, — отрезала Лалиса. — И в том, что она появляется всегда в самый неподходящий момент. У неё есть радар, я клянусь.

— Или у тебя паранойя, — добавила Джису, но без осуждения. Скорее, как констатацию факта.

— А ты сегодня была смелой, — Лалиса приподнялась на локтях и посмотрела на меня. — Я думала, она лопнет, честно. Её лицо, когда ты сказала про «слишком много внимания к моим нервам»... Я чуть не зааплодировала.

— Я думала, она меня на месте сожрёт, — призналась я, падая на кровать рядом с Дженни. — Или отчислит, или придумает что-то похуже.

— Не отчислит, — уверенно сказала Джису. — Она не глупая. Мы должны понимать, что бы мы не делали - мы последние ученики Сонхва, которых могут отчислить. Для нас заготовлены более ужасные наказания, может что-то вроде экспериментов.

— Давайте оставим обсуждение директрисы на вечер, — предложила Дженни, потирая виски. — У меня уже голова болит от неё. Давайте о чём-нибудь приятном.

— О подарке Чонгуку? — Лалиса подмигнула мне. — Это приятное?

— Для нас — да, — усмехнулась Дженни. — Для Чеён — сплошная головная боль.

— Я придумала, — сказала я, и все три пары глаз тут же уставились на меня. Лалиса даже села на кровати, забыв про свою усталость.

— Ну? — поторопила она. — Не томи!

— Я хочу сделать ему альбом, — выпалила я, чувствуя, как щёки начинают розоветь. — С рисунками, с нашими разговорами, с теми моментами, которые я запомнила. Не знаю, может, это глупо...

— Глупо? — Лиса вскочила с кровати и подбежала ко мне. — Это гениально! Чеён, это же самое романтичное, что я слышала!

— Не преувеличивай, — я попыталась отмахнуться, но внутри уже расплывалось что-то тёплое от её реакции.

— Она права, — кивнула Джису. — Это не глупо. И это именно то, что ему нужно. Не дорогая безделушка, а то, что сделано руками.

— Только вот проблема, — я вздохнула. — У меня нет ничего: ни бумаги нормальной, ни красок, ни клея.

— О, это легко, — Лалиса хлопнула в ладоши. — На четвёртом этаже главного корпуса есть штаб творческого кружка. Там всего навалом: краски, кисти, бумага, блёстки, ленты — всё, что душе угодно.

— Ты серьёзно? — я приподнялась на кровати. — Я думала, что туда только участники кружка могут заходить.

— Формально — да, — Лиса загадочно улыбнулась. — Но я знаю одного парня, который там заправляет. Мы с ним в одной группе по английскому. Он задолжал мне за то, что я дала ему списать контрольную. Думаю, он не откажет.

— Ты дала ему списать? — удивилась Дженни. — А твои принципы?

— Мои принципы кончились ровно в тот момент, когда я поняла, что от него что-то стоящее можно получить, — парировала Лалиса. — Так что, какие принципы?

Мы рассмеялись, и я вдруг почувствовала, как напряжение, которое копилось весь день, начинает понемногу отпускать. Потому что рядом со мной были они — эти сумасшедшие, громкие, иногда невыносимые, но такие родные девчонки.

— Тогда решено, — сказала я. — Сегодня вечером, после ужина, идём за материалами. А потом я буду рисовать всю ночь.

— Всю ночь? — Лалиса притворно вздохнула. — Бедная наша соседка. Мне придётся спать с берушами.

— Ты и так спишь с берушами, потому что боишься храпа Джису, — заметила Дженни.

— Я просто уважаю её личное пространство, — Лалиса скрестила руки на груди.

— Моё личное пространство не храпит, — сухо ответила Джису, но я заметила, как уголки её губ дрогнули в улыбке.

— Ладно, — я встала с кровати и потянулась, чувствуя, как хрустят кости. — Давайте немного отдохнём перед обедом. А то если мы сейчас не поспим, то к вечеру будем как зомби.

— Я зомби и так, — зевнула Лалиса. — Но ради твоего романтического подарка готова потерпеть.

— Это не романтический подарок, — попыталась оправдаться я. — Это просто знак внимания.

— Знак внимания, который ты будешь рисовать всю ночь, закусив губу от усердия, — поддела Дженни. — Конечно, не романтический.

— Отстаньте от меня, — я бросила в неё подушку, но она ловко увернулась.

— Только не вздумай рисовать его с сердцем вместо лица, — добавила Лиса. — А то он подумает, что ты сошла с ума.

— Я и так сошла с ума, — проворчала я, падая обратно на подушку. — Сошла с ума от этой академии, от вас и от этого дурацкого дня рождения, который я хочу сделать идеальным.

— Идеальным не получится, — сказала Джису, и её голос был неожиданно мягким. — Но искренним — да. А искренность ценится больше.

Я закрыла глаза и улыбнулась. Она была права. Искренность. Вот что я могла ему дать. Не деньги, не власть, не связи. А просто — себя. Со всеми своими кривыми рисунками и нелепыми записями. И, наверное, это было даже больше, чем любой подарок, который можно купить в магазине.

***

Мы немного поспали — ну, как "немного", я, честно говоря, просто провалялась с закрытыми глазами, прокручивая в голове план действий, а Лиса продемонстрировала чудеса храпения, которые, наверное, занесли бы в книгу рекордов Гиннесса, если бы кто-то удосужился их записать.

Разбудил нас всех голод. Мы кое-как привели себя в порядок, отряхнулись от остатков сна и двинулись в столовую, надеясь застать хотя бы остатки обеда.

Драконов, как мы и ожидали, на месте не было — их тренировка по покеру шла полным ходом, и, судя по тому, что Чимин на завтраке жаловался на "изощрённые пытки карточными играми", они проводили там чуть ли не круглые сутки. Стол без них выглядел непривычно пустым и каким-то сиротливым, будто у него отняли самую яркую часть декораций. Мы поели быстро, почти молча, потому что суп в столовой Сонхва не располагает к философским беседам, а скорее к тихому поминанию тех времён, когда еда имела вкус.

После обеда Лалиса и Дженни отправились на хореографию, причём Лалиса шла с таким видом, будто её вели на казнь, а Дженни — с видом философа, который давно смирился с неизбежностью страданий. Джису сказала, что хочет зайти в библиотеку — взять книгу по юриспруденции, потому что "свободное время нужно проводить с пользой", на что я мысленно закатила глаза и подумала, что моя польза будет заключаться в том, чтобы просто не уснуть лицом в стол.

Я пошла с Джису, потому что сидеть в комнате одной не хотелось — там слишком громко звучали собственные мысли, а в библиотеке хотя бы можно было спрятаться между стеллажами и притвориться, что ты ищешь что-то важное, а на самом деле просто смотреть в одну точку и переживать о том, успею ли я нарисовать хоть что-то путное к его дню рождения.

Библиотека была почти пустой — только несколько младшеклассников, которые, видимо, решили, что каникулы — лучшее время для того, чтобы наверстать упущенное, и парочка преподавателей, дремлющих в креслах у окна. Мы с Джису разошлись в разные стороны: она к полкам с правоведением, я — в раздел с искусством, где надеялась найти хоть какие-то идеи для своего альбома. Книги по рисованию были старыми, с выцветшими обложками, но в них попадались интересные техники — как рисовать портреты, как смешивать краски, как делать наброски. Я сидела на полу, прислонившись к стеллажу, и листала одну за другой, чувствуя, как внутри постепенно рождается идея.

Через час, когда мои глаза уже начали слипаться, Джису нашла меня в этом импровизированном укрытии и мягко сказала, что пора возвращаться — Лалиса и Дженни уже освободились и ждут нас у входа.

Мы встретились у главного входа в корпус, и Лалиса сразу же начала жаловаться так громко, что, наверное, нас услышали даже в восточном крыле.

— Это не хореография, это карательная дисциплина! — восклицала она, размахивая руками. — Представьте себе самый скучный урок физкультуры, добавьте туда балетные пачки и музыку двадцатого века — и получите то, через что мы прошли!

— Нас заставляли делать растяжку под звуки органа, — добавила Дженни, и её лицо выражало такую степень отчаяния, будто она пережила военное преступление. — Органа, вы представляете? Мы не в церкви, чёрт возьми!

— А преподавательница, — продолжала Лалиса, — выглядит так, будто её выкопали из средневекового монастыря и заставили учить детей танцевать. Она сказала, что "страстные движения недостойны юных леди". Я чуть не спросила, какое сейчас столетие, но побоялась, что она меня превратит в каменную статую.

Джису слушала их с лёгкой улыбкой, а я не могла сдержать смех, хотя внутри всё ещё кипела тревога по поводу подарка. Но эти девчонки умели разрядить любую обстановку — даже ту, где на кону стояло моё дурацкое чувство юмора.

— Ладно, — сказала я, когда мы наконец добрались до нужного этажа. — Теперь самое главное. Где этот твой знакомый, Лиса?

— Он обещал быть здесь в четыре, — Лалиса посмотрела на часы. — У нас есть десять минут.

Мы подождали буквально пять — из-за угла вышел парень в очках с толстыми линзами и свитером, который, кажется, помнил ещё времена, когда Сонхва только открывалась. Лалиса подошла к нему, они перекинулись парой фраз, и он, даже не взглянув на нас, достал из кармана ключ и открыл дверь в штаб творческого кружка.

— Всё, что найдёте — ваше, — сказал он. — Только ничего не ломайте. И если меня спросят — я вас не видел.

Он ушёл так же быстро, как и появился, а мы вошли внутрь и замерли.

Это был рай. Настоящий рай для того, кто хочет что-то сделать своими руками.

Полки от пола до потолка были заставлены красками, кистями, карандашами, фломастерами, блёстками, лентами, бумагой разных цветов и фактур. В углу стоял огромный стол, на котором можно было разложить всё это великолепие. Пахло деревом, клеем и чем-то ещё, напоминающим детство — наверное, пластилином.

— Боже, — прошептала я, чувствуя, как у меня перехватывает дыхание. — Здесь есть всё.

— Давай быстрее, — поторопила Лиса. — Пока никто не пришёл.

Мы начали собирать материалы, как грабители в музее — быстро, но аккуратно. Я взяла плотную бумагу для альбома, несколько листов акварельной, краски, кисти, клей, ножницы, ленты и даже блёстки, хотя была не уверена, что Чонгук оценит их по достоинству. Джису выбрала несколько карандашей и тонкую чёрную ручку для записей, а Лалиса, конечно же, нашла наклейки с единорогами и сказала, что "это поднимет настроение".

— Ты серьёзно? — спросила Дженни, глядя на наклейки. — Он же парень.

— Он парень, который уважает меня, — отрезала Лалиса. — А я люблю единорогов. Так что это он тоже должен уважать.

— Это будет напоминанием о твоём чувстве юмора, — вздохнула Дженни.

Мы собрали всё, что могли унести, и, стараясь не шуметь, выскользнули из штаба, заперев дверь. Обратный путь в комнату 404 мы проделали быстро, перебрасываясь шутками и периодически останавливаясь, чтобы переложить тяжёлые банки с краской из рук в руки.

— Честно, — сказала Лалиса, когда мы наконец зашли в комнату и выложили всё на мой стол. — Если после такого подарка он не поймёт, как ему повезло, он идиот.

— Не говори так, — я начала раскладывать материалы, чувствуя, как внутри растёт волнение. — Он не идиот. Он просто сложный.

— Сложные парни самые нудные, — заметила Дженни, плюхаясь на кровать. — Поверь мне.

— Твой Юнги тоже сложный, — парировала я, не глядя на неё.

— Вот именно, — вздохнула Дженни. — Поэтому я и знаю, о чём говорю.

Мы рассмеялись и разложили всё своё богатство на моём столе, и он мгновенно превратился в филиал художественной мастерской — краски, кисти, карандаши, ножницы, клей, ленты и эти дурацкие наклейки с единорогами, которые Лалиса сунула в пакет со словами «без них ничего не получится». Я сидела посередине этого творческого хаоса и чувствовала себя так, будто собралась рисовать фреску в Сикстинской капелле, хотя у меня от слова «рисование» до сих пор ассоциации с детским садом и пластилином, который вечно прилипал к штанам.

— Итак, с чего начнём? — спросила Манобан, потирая руки с таким видом, будто она не альбом собирается делать, а мировое господство захватывать.

— С бумаги, — ответила Джису, которая уже успела аккуратно разложить всё по кучкам: бумага для страниц, бумага для фона, бумага для вырезок. — Нужно определиться с форматом и цветом.

Я выбрала плотную бумагу кремового оттенка — не белую, потому что белая слишком стерильная, а эту хотелось трогать руками, водить пальцами по шершавой поверхности. Она напоминала мне страницы старых книг, которые пахнут временем и секретами. Наверное, именно такой и должна быть книга о нас — немного потрёпанной, но настоящей.

Лалиса и Дженни начали вырезать прямоугольники для страниц, пока я пыталась нарисовать первый рисунок — тот самый, который должен открывать альбом. Я взяла простой карандаш и начала набрасывать нашу дуэль в зале фехтования: две фигуры, скрещённые шпаги, свет люстр, падающий на паркет. Получалось криво, руки дрожали, и Чонгук на моём рисунке был похож на палку с глазами, но я упрямо продолжала, потому что если бы я сдалась на первой же минуте, то какой из меня художник?

— Неплохо, — сказала Джису, заглядывая мне через плечо. — У него хотя бы есть нос.

— Это не нос, это тень от шпаги, — вздохнула я.

— Тогда у него очень выразительная тень, — серьёзно ответила Джису, и я не могла понять, шутит она или нет.

Дженни, которая до этого молча резала бумагу с хирургической точностью, вдруг спросила:

— А что ты напишешь? Кроме рисунков, я имею в виду.

Я задумалась. На самом деле, я думала об этом всё время, с тех пор как идея альбома пришла мне в голову. Писать можно было много, но слова — это такая сложная штука. Они либо попадают точно в цель, либо пролетают мимо, оставляя после себя только неловкость.

— Не знаю, — призналась я. — Наверное, те фразы, которые он говорил. И которые я запомнила.

— Например? — Лалиса подняла бровь.

— Например, «Скучно. Спор на желание?» — я улыбнулась, вспоминая тот вечер в зале. — Или «Ты была великолепна. Абсолютно, безупречно великолепна».

— О, это было в башне? — мечтательно спросила Лалиса.

— Да. После того, как я выиграла третий раунд.

— Романтика, — вздохнула Дженни. — Он тебя хвалит, ты краснеешь. Классика.

— Я не краснела, — огрызнулась я, но щёки уже горели, и все это видели.

Работа шла медленно, но верно. Я рисовала дуэль, потом момент в башне, когда мы сидели на старом бархатном диване и смотрели на звёзды. На этом рисунке я особенно старалась передать свет — лунный, серебристый, который падал на его лицо и делал его почти нереальным. У меня, конечно, не получилось так, как я хотела, но в какой-то момент я поймала себя на мысли, что смотрю на свой рисунок и вижу не кривые линии, а тот самый вечер. И это было странное чувство — будто я не рисую, а вспоминаю.

Джису помогала оформлять страницы — она аккуратно приклеивала ленты, делала рамки для рисунков и записей. Лалиса и Дженни, закончив с вырезанием, занялись украшательством — Лиса, конечно же, наклеила единорога на одну из страниц, и я не стала возражать. В конце концов, это был наш общий подарок, даже если формально от меня.

Когда колокол пробил семь, мы поняли, что проголодались, и быстренько сбегали в столовую. Ужин был скучным — каша, молоко и какая-то запеканка, которая выглядела так, будто её готовили ещё при прошлом директоре. Мы ели молча, потому что усталость и голод взяли своё, а мысли всё равно были там — в комнате 404, где на столе лежал недоделанный альбом, который должен был сказать больше, чем я могла произнести вслух.

Вернувшись, мы снова уселись за работу. Я рисовала третий рисунок — фейерверки. Небо, взрывающееся золотыми и алыми цветами, наши силуэты на фоне этого безумия, и его рука, сжимающая мою. На этом рисунке я особенно долго возилась с мелкими деталями — искрами, которые падали вниз, как звёзды, отражениями огней в его глазах.

— Ты уже часа два сидишь над этим, — заметила Дженни, когда я в сотый раз поправляла линию. — Может, хватит на сегодня?

— Нет, — отрезала я. — Я должна закончить хотя бы три страницы.

Когда часы показали десять, Джису сказала, что ей пора идти. Дженни тоже засобиралась, бросив на прощание:

— Не рисуй всю ночь, а то завтра будешь похожа на панду.

— Я и так похожа на панду, — вздохнула я. — Это моё естественное состояние.

Они ушли, и в комнате остались только я, Лалиса и горка недоделанных страниц.

— Ты тоже иди спать, — сказала я, когда Лиса начала клевать носом.

— Не-а, — зевнула она. — Я с тобой.

— Лиса, ты сейчас уснёшь лицом в краски. Иди.

Она сопротивлялась ещё минут десять, но в конце концов сдалась и, пожелав мне удачи, забралась под одеяло. Через пять минут я услышала её ровное дыхание — она спала.

А я осталась одна.

Ночь тянулась медленно, но я не замечала времени. Я рисовала, писала, клеила, исправляла ошибки и начинала заново. Чонгук на рисунках постепенно обретал черты.

Я написала его фразы — те, которые он бросал как вызов, и те, которые шептал так тихо, что, казалось, они предназначались только мне. Я написала свои ответы — иногда дерзкие, иногда растерянные, иногда слишком честные.

Когда колокол пробил четыре утра, я откинулась на спинку стула и посмотрела на то, что получилось. Альбом был ещё далёк от завершения, но первые страницы лежали на столе, и они были живыми. С моими ошибками, моими неловкими мазками и глупыми единорогами.

Я потянулась, чувствуя, как хрустят кости, и посмотрела на часы. Четыре утра. За окном было темно, Лалиса спала, а я сидела посреди художественного хаоса и улыбалась, как идиотка.

***

Честно говоря, я не помню, как проснулась. Кажется, Лиса трясла меня за плечо целую вечность, приговаривая что-то вроде «если ты сейчас не встанешь, я полью тебя водой», а я мычала в ответ что-то нечленораздельное и пыталась зарыться лицом в подушку, надеясь, что она сжалится и оставит меня умирать в тепле и темноте. Но Лалиса — существо безжалостное, особенно по утрам, когда её совесть ещё не проснулась, а энергия уже бьёт ключом.

— Вставай, сонная тетеря! — она дёрнула меня за руку, и я чуть не свалилась с кровати, успев в последний момент ухватиться за край одеяла. — У нас зарядка через пятнадцать минут!

— Ненавижу зарядку, — простонала я, пытаясь открыть глаза, которые, кажется, склеились намертво.

— Ненавидишь, но пойдёшь, — отрезала Лиса, уже натягивая спортивную форму. — Потому что если мы пропустим, директриса Кан лично приползёт нас добивать.

Я кое-как выползла из кровати, чувствуя, как каждый сустав протестует против такого обращения. Вчерашняя ночь дала о себе знать — руки дрожали от напряжения, спина ныла от долгого сидения за столом, а под глазами, наверное, красовались такие круги, что я могла бы с лёгкостью пройти кастинг на роль панды в каком-нибудь документальном фильме.

— Ты выглядишь как зомби, — заметила Дженни, когда мы встретились у входа в корпус. —  Уставший зомби.

— Спасибо за комплимент, — буркнула я. — Сама красавица.

— Я всегда красавица, — парировала Дженни, и мы вышли на улицу.

Я втянула голову в плечи и зажмурилась, ожидая привычного утреннего холода, но вместо этого почувствовала что-то странное — что-то тёплое, что коснулось моих закрытых век и заставило кожу на лице приятно покалывать. Я открыла глаза и сначала не поверила тому, что вижу. Солнце. Настоящее, яркое, январское солнце, которое пробивалось сквозь редкие облака и заливало всё вокруг золотистым светом, превращая снег в миллионы сверкающих бриллиантов.

Боже, как же давно его не было.

В горах Кореи зима — это не та зима, о которой пишут в романтических романах. Это ледяной ветер, который пробирает до костей, влажность, которая делает холод ещё более противным, и серое небо, которое давит на голову, как бетонная плита. А сегодня, впервые за долгое время, небо было чистым, и солнце светило так ярко, что хотелось зажмуриться и улыбаться как идиотка.

Я стояла на крыльце, подставив лицо солнечным лучам, и чувствовала, как они согревают меня изнутри.

— Ты чего застыла? — Лиса толкнула меня в плечо. — Пойдём, а то опоздаем.

На спортивной площадке уже собирались ученики — кто-то лениво потягивался, кто-то перешёптывался, а кто-то просто стоял с таким видом, будто его привели сюда против воли и он готов сбежать при первой же возможности. Драконы были здесь же — Чимин, как обычно, пытался сделать стойку на руках и чуть не упал, Юнги смотрел на него с выражением вечной усталости от жизни, а Тэхён что-то говорил Чонгуку.

Чонгук стоял ко мне боком, его тёмные волосы блестели на солнце. А потом он повернул голову, и наши взгляды встретились. Он не улыбнулся, но его глаза вдруг стали мягче, и это было даже лучше любой улыбки.

Я уже привыкла к тому, что мы встречаемся. Это случилось как-то само собой после нового года, и всё равно каждый раз, когда он смотрел на меня вот так, у меня внутри всё переворачивалось.

Чимин, заметив направление его взгляда, закатил глаза и что-то шепнул Юнги. Тот хмыкнул и отвернулся, сделав вид, что ему абсолютно всё равно, но я заметила, как уголки его губ дёрнулись в усмешке.

— Иди уже, — сказала Лиса, подталкивая меня в спину. — А то он так и будет стоять, пялиться, пока зарядка не кончится.

— Я на него не пялюсь, — огрызнулась я, но всё равно сделала шаг в его сторону, потому что если бы я этого не сделала, то выглядела бы ещё большей идиоткой, чем сейчас.

Чонгук встретил меня на полпути. Его руки были засунуты в карманы спортивной куртки, и он смотрел на меня сверху вниз с выражением, которое я не могла прочитать — то ли насмешливое, то ли нежное.

— Ты сегодня бледная, — сказал он, и я сразу вспомнила, что не выспалась. — Опять не спала?

— Рисовала, — честно призналась я, потому что врать ему было бесполезно — он всё равно чувствовал, когда я вру.

— Подарок? — его голос стал тише, и в нём появилось что-то такое, от чего у меня потеплело в груди.

— Не скажу, — я улыбнулась. — Сюрприз.

— Я ненавижу сюрпризы, — сказал он, но его глаза смеялись.

— Врёшь, — парировала я. — Ты просто не умеешь ждать.

Он наклонился чуть ближе, и я почувствовала запах его одеколона — знакомый, родной, от которого у меня всегда кружилась голова.

— А ты меня хорошо изучила, — прошептал он.

— А ты — нет, — ответила я, чувствуя, как щёки начинают гореть. — Ты стал таким открытым. Я всё никак не привыкну.

Он усмехнулся.

— Может, мне стоит снова стать закрытым?

— Не смей, — выпалила я, и он засмеялся. Засмеялся тихо, так, чтобы никто не слышал, но я слышала. И от этого смеха у меня внутри всё пело.

— Ладно, — он выпрямился и кинул взгляд в сторону Драконов. — На нас уже смотрят. И твои девочки, кажется, скоро начнут делать ставки.

— Пусть смотрят, — я пожала плечами. — Мне не стыдно.

Он посмотрел на меня долгим взглядом, а потом сказал:

— Ты изменилась.

— Это ты меня изменил, — ответила я.

Он ничего не сказал, только улыбнулся и, развернувшись, пошёл обратно к Драконам. Я смотрела ему вслед и чувствовала, как Лиса уже бежит ко мне, чтобы выпытать все подробности.

— Что он сказал? — она схватила меня за руку. — Что ты сказала? Почему ты красная?

— Ничего, — я пошла к месту построения, чувствуя, как внутри всё ещё дрожит от этого разговора. — Мы просто разговаривали.

— Просто разговаривали? — переспросила Лалиса. — Ты сейчас врёшь так же убедительно, как Чимин за покерным столом.

— Может быть, — я улыбнулась. — Но это не значит, что я тебе расскажу.

Джису, которая шла рядом, тихо заметила:

— Вы очень мило смотритесь. Прямо как с картинки.

— Заткнись, — сказала я, но беззлобно.

***

Зарядка на зимнем воздухе третьего января — это, наверное, одно из самых изощрённых наказаний, которое придумало человечество. Мы выстроились в шеренги, и я чувствовала, как холод пробирается даже через две пары штанов и три кофты, которые я натянула в надежде спастись от этого ледяного ада. Солнце, которое ещё несколько минут назад казалось таким тёплым и обещающим, теперь просто висело на небе как декорация, не давая никакого тепла, а ветер дул такой, что, казалось, отрезал нос к чёртовой матери.

Физрук Ким, как всегда бодрый и полный энтузиазма, который нормальные люди испытывают разве что при виде горячего кофе утром, построил нас и начал разминку.

— Начинаем с лёгкого бега на месте! — скомандовал он, и все послушно задвигались, напоминая стадо замёрзших пингвинов, которые пытаются согреться, но у них ничего не получается.

Я бежала на месте, чувствуя, как мышцы ноют после вчерашнего рисования, и молилась всем богам, чтобы это закончилось как можно скорее. Чонгук стоял в паре рядов от меня, и я время от времени ловила на себе его взгляд — он смотрел на меня с лёгкой усмешкой, как будто знал, что я сейчас умру, и ему было интересно, как именно это произойдёт.

— Повороты корпуса! — скомандовал физрук, и мы начали крутиться в разные стороны, напоминая пропеллеры, которые пытаются взлететь, но гравитация слишком сильна.

Чимин, который стоял рядом со мной, вдруг начал делать повороты с такой интенсивностью, что я забеспокоилась, не оторвётся ли у него голова. Он крутился, как юла, и когда физрук скомандовал остановиться, он продолжил, словно не слышал.

— Пак Чимин! — рявкнул физрук. — Вы оглохли?

— Просто разогреваюсь, — ответил Чимин с невинной улыбкой.

Физрук Ким посмотрел на него так, будто хотел превратить его в ледышку и отправить в морозильник до лучших времён.

Дальше начались упражнения на растяжку. Я наклонилась, пытаясь достать до пола, и поняла, что моя спина, кажется, забыла, что такое гибкость. В детстве я могла сложиться пополам, как складной нож, а теперь мои пальцы едва доставали до колен. Боже, я состарилась в этой академии. Мне скоро девятнадцать, а я чувствую себя древней старухой, которую заставляют делать гимнастику в доме престарелых.

Чимин, который, видимо, решил, что обычная растяжка — это слишком скучно, вдруг подошёл ко мне сзади и, обхватив меня за талию, поднял в воздух.

— Ты что творишь?! — закричала я, болтая ногами в воздухе.

— Разминаюсь! — весело ответил он и побежал по площадке, держа меня на руках, как мешок с картошкой.

— Отпусти меня, идиот! — я попыталась вырваться, но он держал крепко. — Чимин, если я упаду, я тебя убью!

— Не упадёшь, я крепко держу! — он смеялся, и его смех разносился по всей площадке, привлекая внимание всех, включая физрука.

Я видела, как Лиса согнулась пополам от смеха, как Дженни закатила глаза с таким видом, будто это она сейчас должна меня спасать, а не наблюдать, как я болтаюсь в воздухе. Джису стояла с каменным лицом, но я знала, что внутри она тоже смеётся. А Драконы... Чонгук смотрел на эту сцену с выражением, которое я не могла прочитать — то ли он был готов прибить Чимина, то ли тоже сдерживал смех. Юнги просто покачал головой и отвернулся, делая вид, что не знаком с этим сумасшедшим. Тэхён присоединился к Юнги.

— Пак Чимин! — голос физрука прогремел так, что, наверное, его услышали в Северной Корее. — А ну поставили Чеён на место!

Чимин послушно опустил меня на землю, но я, потеряв равновесие, чуть не упала — хорошо, что он успел поддержать меня за локоть.

— Ты идиот, — прошипела я.

— Но ты смеялась, Золушка, — заметил он, подмигнув.

— Я не смеялась, я кричала от ужаса!

— Это был смех ужаса, — парировал он. — Разница небольшая.

Физрук Ким подошёл к нам с таким видом, будто готов был нас обоих отправить в карцер до конца каникул.

— Вы оба ко мне после зарядки, — сказал он ледяным тоном. — А сейчас — продолжили упражнения.

Я встала на место, чувствуя на себе взгляды всех присутствующих. Чонгук смотрел на меня с лёгкой усмешкой, и я показала ему кулак, мол, не смейся. Он в ответ лишь покачал головой и отвернулся.

Когда зарядка наконец закончилась, я чувствовала себя так, будто пробежала марафон, потом ещё и марафон, и потом ещё один. Мы с Чимином подошли к физруку, который уже держал в руках лист бумаги — похоже, предписание к директрисе.

— Вы, двое, — сказал он, — направляетесь к директрисе Кан. Объясните ей, почему вы сорвали зарядку.

— Мы не сорвали, мы её разнообразили. Это тоже упражнения, разве нет? — попытался оправдаться Чимин.

— Ещё слово, и я добавлю к зарядке уборку территории, — отрезал физрук.

Мы замолчали и ушли.

По пути к кабинету директрисы я проклинала Чимина, себя и ту минуту, когда я вообще встала с кровати этим утром.

— Это ты виноват, — сказала я, когда мы поднимались по лестнице.

— Я не виноват, я просто пытался поднять тебе настроение, — ответил он.

— Моё настроение упадёт, когда директриса нас отчитает.

— Не отчитает, — Чимин пожал плечами. — Мы же любимчики.

— Ты ненормальный, — вздохнула я. — Ты это знаешь?

— Знаю, — он улыбнулся. — Но тебя это вроде бы не смущает.

Мы подошли к кабинету директрисы, и я уже приготовилась к худшему — к её ледяному голосу, к её пронизывающему взгляду, к её фальшивой улыбке, от которой у меня всегда сводило скулы. Но, когда Чимин постучал и дверь открылась, нас встретила не директриса Кан, а её секретарь. Директриса, видимо, отсутствовала по каким-то своим важным делам, и на нас смотрела эта суровая дама в очках с толстыми линзами, которая, кажется, ненавидела всех студентов поголовно, но особенно тех, кто отнимал у неё время на обеде.

— Пак Чеён и Пак Чимин, — прочитала она наши фамилии по бумажке, которую ей, видимо, передал физрук Ким, и её голос был таким же сухим, как старая бумага в библиотеке. — Нарушение дисциплины, срыв зарядки, неподобающее поведение.

— Мы не срывали, мы просто... — начал Чимин, но госпожа Ким подняла руку, и он замолчал, потому что даже он понимал, что спорить с этой женщиной бесполезно.

— Мне не нужны ваши оправдания, — отрезала она, поправляя очки. — Директриса Кан временно отсутствует, но я уполномочена решать дисциплинарные вопросы. Ваше наказание — мытьё туалетов в восточном крыле. Моете до вечера и не дай бог вам с этим кто-то поможет.

— Мытьё туалетов? — Чимин посмотрел на неё так, будто она только что приговорила его к смертной казни. — Вы серьёзно?

— Я никогда не шучу, — ответила госпожа Ким, и её лицо подтверждало эти слова — на нём не было ни капли юмора, только суровая бюрократическая решимость. — Вы получите инвентарь на первом этаже восточного крыла. Работу проверят сегодня после ужина. Если будет грязно — будете мыть завтра.

— Это несправедливо! — возмутилась я, чувствуя, как внутри закипает злость. — Мы всего лишь бегали по площадке, никто не пострадал, ничего не сломалось...

— Вы сорвали занятие, — перебила меня госпожа Ким, и её голос стал ещё холоднее, если это вообще было возможно. — В Сонхва порядок превыше всего. Если вы хотите здесь учиться, вы должны следовать правилам. Если не хотите — дверь открыта.

Я хотела сказать ей, что дверь открыта только для приближенных к любимой директрисе, а для нас тут даже окна закрыты, но сдержалась. Спорить было бесполезно. Эта женщина была как робот — без эмоций, без сочувствия, только умела отдавать приказы.

— Мы поняли, — сказала я сквозь зубы, и Чимин посмотрел на меня с таким выражением, будто я только что подписала ему смертный приговор.

— Тогда идите, — госпожа Ким указала на дверь. — И не заставляйте меня жалеть о своём решении.

Мы вышли из кабинета, и Чимин сразу же схватился за голову.

— Туалеты? — прошептал он, как будто не мог поверить в реальность происходящего. — Она отправила нас мыть туалеты. Чеён, я наследник империи, победитель покерных турниров, я...

— Чимин. я очень горжусь твоим статусом и про свою стипендию напоминать не хочу, но сегодня мы идиоты, нарушившие порядок в этой тюрьме, — перебила я. — И сейчас мы пойдём и будем мыть эти чёртовы туалеты, потому что если мы этого не сделаем, нас прикончат.

— Меня не прикончат, — фыркнул Чимин, но я видела, что он тоже не уверен в своих словах.

— Прикончат, — сказала я. — И тебя, и меня. Потому что госпожа Ким — это как терминатор, только с очками. Она не знает пощады.

Мы спустились на первый этаж восточного крыла, где нас встретил запах хлорки и тоски. Уборщица, которая выдавала инвентарь, посмотрела на нас с сочувствием, но ничего не сказала — просто протянула нам вёдра, тряпки, щётки и перчатки, которые, кажется, помнили ещё времена, когда Сонхва только построили.

— Удачи, — сказала она тихо, и это было страшнее любого предупреждения.

Туалеты восточного крыла оказались именно такими, как я и ожидала — большими, чистыми на первый взгляд, но с такими уголками, куда никто никогда не заглядывал. И теперь эти уголки должны были стать нашим личным адом.

— С чего начнём? — спросил Чимин, глядя на длинный ряд кабинок с таким выражением, будто его привели на расстрел.

— С кабинок, — вздохнула я. — Ты моешь унитазы, я — раковины.

— Это дискриминация по половому признаку, — возмутился он.

— Это распределение обязанностей, — отрезала я. — Если ты хочешь меняться — давай. Я помою унитазы, а ты — раковины. Но тогда у тебя будут претензии к качеству.

Он посмотрел на меня, на унитазы, снова на меня и обречённо вздохнул.

— Ладно, — сказал он. — Но если я умру от отравления хлоркой, ты понесёшь мой гроб на своих плечах.

— Договорились, — ответила я.

Мы принялись за работу. Чимин ворчал, что его руки созданы для того, чтобы держать покерные карты, а не щётки для унитазов, а я молча надраивала раковины, чувствуя, как с каждым движением внутри растёт злость на госпожу Ким, на директрису, на эту дурацкую академию, которая наказывает за смех и бег, но закрывает глаза на настоящие преступления. Но говорить об этом вслух было опасно — кто знает, какие ещё сюрпризы приготовила для нас эта проклятая школа.

К обеду мы еле стояли на ногах. Спины болели, руки были красными от воды и химии, а запах хлорки, казалось, въелся в кожу навечно. Мы перекусили тем, что Чимин предусмотрительно стащил из столовой — пара бутербродов и две банки газировки, которые мы пили прямо в туалете, потому что у нас не было времени на нормальный перерыв.

— Я ненавижу эту академию, — сказал Чимин, жуя бутерброд. — Я ненавижу её всей душой.

— Присоединяюсь, — ответила я, чувствуя, как газировка шипит в горле, смешиваясь с горечью от несправедливости.

Работа продолжилась. Мы мыли, натирали, вытирали, и время тянулось медленно, как патока, которую разлили по всей поверхности пола, и каждое движение давалось с трудом. Я думала о Чонгуке, о том, как он сейчас, наверное, тренируется с Драконами, не подозревая, что его девушка превратилась в уборщицу. Лалиса, наверное, уже в курсе и, возможно, пытается придумать план побега, но правила академии сильнее любых планов.

Я надраивала очередную раковину, когда мои мысли ушли куда-то далеко — в башню, где мы сидели под звёздами, в зал, где наши шпаги скрещивались в этом странном, почти интимном танце. Я думала о том, что через три дня ему исполнится девятнадцать, и что я до сих пор не закончила этот дурацкий альбом, и что Чимин в соседней кабинке уже полчаса орёт на унитаз, как будто тот может ответить.

— Чеён, — простонал он откуда-то из глубин мужской части туалета. — Я теряю сознание. Если я упаду лицом в унитаз, ты должна меня вытащить.

— Вытащу, — ответила я рассеянно, продолжая тереть раковину с такой силой, будто она была лично директриса Кан. — Но только если пообещаешь, что не будешь дышать мне в лицо до конца недели.

— Жестокая, — прохрипел Чимин.

И в этот момент, когда я уже почти привыкла к запаху хлорки и решила, что хуже быть не может, чья-то рука резко схватила меня за локоть и дёрнула в сторону.

Я не успела даже пискнуть — меня затащили в какой-то тёмный угол под лестницей, прижали спиной к холодной стене. Этот фокус уже был мне знаком. Чонгук. Он стоял так близко, что я чувствовала его дыхание на своей щеке, и в темноте его глаза блестели, как у хищника, который нашёл свою добычу.

— Ты что, с ума сошёл? — прошептала я, когда шок прошёл и меня накрыло волной облегчения пополам с возмущением. — Ты меня напугал до усрачки, придурок!

— Тихо, — он приложил палец к моим губам, и от этого прикосновения у меня по спине пробежали мурашки. — Я искал тебя. Узнал, что вас отправили мыть туалеты.

— И пришёл посмотреть, как я страдаю? — я скрестила руки на груди, хотя в этой темноте он вряд ли мог это разглядеть. — Как романтично.

— Пришёл убедиться, что ты не убила Чимина, — он усмехнулся, и в этой усмешке было столько тепла, что у меня внутри всё перевернулось. — И заодно соскучился.

— Мы виделись утром, — напомнила я, хотя сама чувствовала, что эти несколько часов без него растянулись в вечность.

— Это слишком долго, — ответил он, и в его голосе не было насмешки.

Я хотела сказать что-то едкое, что-то, что вернуло бы нас в привычное русло подколов и шуток, но слова застряли в горле, потому что он смотрел на меня так, будто я была единственным светом в этой проклятой академии.

— Ты пахнешь хлоркой, — сказал он вдруг, и его нос коснулся моей щеки. — И всё равно лучше всех.

— Ты говоришь это каждой девушке, которая моет унитазы? — выдохнула я, чувствуя, как сердце готово выпрыгнуть из груди.

— Только тебе, — прошептал он, и его губы уже почти коснулись моих, когда в дверном проёме возникла знакомая фигура.

— Ах ты ж... — Чимин замер на пороге, глядя на нас с выражением человека, который только что нашёл своего напарника по преступлению в объятиях врага. — Чеён! Ты тут с ним милуешься, пока я там унитазы драю в одиночку?!

Я попыталась отстраниться, но Чонгук не отпускал, только усмехнулся, глядя на Чимина поверх моей головы.

— Не мешай, Пак. У нас важный разговор.

— У тебя важный разговор, а у меня важная работа! — возмутился Чимин. — Мы вдвоём это наказание получили, значит, и отбывать должны вдвоём! А ну иди сюда, работница!

Он подошёл и, схватив меня за руку, буквально выдернул из объятий Чонгука, который даже не успел возразить — только покачал головой, глядя, как Чимин утаскивает меня обратно в туалетное царство.

— Ты идиот, — сказала я Чимину, когда мы вошли обратно.

— Я тот, кто не даёт тебе отлынивать от работы, — парировал он. — И вообще, ты меня пугать будешь, а то я сейчас упаду в обморок, и тебе придётся мыть всё одной.

Я вздохнула и взялась за щётку, чувствуя, как внутри ещё долго бьётся сердце после этой внезапной встречи. А в дверях Чонгук ещё задержался на секунду, глядя на нас, и бросил:

— В восемь вечера у нас тренировка. Не опаздывай, Чимин.

— Да иди ты, — буркнул Чимин, но беззлобно.

Чонгук улыбнулся — мне, только мне — и исчез в коридоре, оставив после себя запах одеколона и сожаление о том, что этот момент так быстро закончился.

— Романтика, — фыркнул Чимин, когда дверь закрылась. — Он тут с тобой целуется, а я страдай.

— Мы не целовались, — сказала я.

— Но хотели, — он посмотрел на меня с таким видом, будто знал всё, что происходит в моей голове. — И не отрицай.

Я не стала отрицать.

— Ты, кстати, теперь окончательно превратилась в Золушку, —  сказал он, взглянув на меня с щеткой в руках.

—  Я же Снежная Королева, —  улыбнулась ему.

—  Ну одно другому не мешает, подруга.

***

Я поднималась по лестнице в западное крыло, и каждый шаг давался мне с трудом — не потому, что я устала мыть эти чёртовы туалеты, хотя и это тоже, а потому что в голове крутилась одна и та же мысль, которая не давала покоя с самого утра. План по слежке за директрисой, который мы набросали, больше не мог ждать. Сегодня я чувствовала ту самую решимость, которая появляется, когда ты понимаешь — либо сейчас, либо никогда.

Честно говоря, я сама не знала, почему именно сегодня. Может быть, потому что солнце наконец выглянуло после серых дней, и это казалось каким-то знаком. Может быть, потому что Чонгук стал таким открытым со мной, и мне хотелось сделать что-то, чтобы защитить его, даже если он об этом не просил. А может быть, потому что я просто устала ждать. Устала сидеть на месте, пока кто-то другой решает нашу судьбу.

Я толкнула дверь в комнату 404, и меня встретил взрыв хохота, от которого я чуть не оглохла. Лиса сидела на кровати, сложив руки на коленях, и изображала госпожу Ким с таким каменным лицом, что я на секунду испугалась — не подменили ли мою подругу на робота.

— Пак Чеён, — сказала она ледяным тоном, поправляя воображаемые очки. — Ваше поведение недопустимо. Вы будете мыть туалеты до скончания веков.

— И не только вы, — добавила Дженни, которая стояла за её спиной и играла роль физрука Кима. — Весь ваш род будет мыть туалеты. Ваши дети, внуки, правнуки...

— А правнуки — особенно, — закончила Джису, и все трое согнулись от смеха.

Я закатила глаза, но не смогла сдержать улыбку.

— Вы идиотки, — сказала я, бросая на кровать свои грязные перчатки, которые успела сунуть в карман, чтобы не нести в руках. — Настоящие идиотки.

— Зато весело, — парировала Лиса. — А ты, я смотрю, вся такая серьёзная. Что, Чонгук не пришёл спасать тебя от швабры?

— Пришёл, — я плюхнулась на кровать рядом с ней. — Но его спугнул Чимин.

— О, боже, — Дженни прикрыла рот рукой. — Только не говори, что он застал вас за...

— Нет, — перебила я. — Мы не целовались.

— Но хотели, — хором сказали три голоса, и я поняла, что спорить бесполезно.

— Ладно, — Лиса вдруг стала серьёзной, заметив, наверное, что я не смеюсь, а сжимаю кулаки. — Что случилось?

Я посмотрела на них — на Лалису, которая всегда была готова подставить плечо, на Дженни, которая скрывала за сарказмом преданность, на Джису, которая была голосом разума в нашем безумии — и поняла, что отступать некуда.

— Сегодня ночью, — сказала я, и мой голос прозвучал твёрже, чем я ожидала. — Мы идём в восточное крыло.

Тишина повисла в комнате, такая густая, что, казалось, её можно было резать ножом.

— Ты серьёзно? — спросила Дженни.

— Никогда не была серьёзнее, — ответила я. — План тот же: Джису остаётся в западном крыле, делает вид, что дежурит. Ты, Лиса, идёшь со мной на крышу. А ты, Дженни, следишь за камерами.

— А если нас поймают? — спросила Лалиса, и в её голосе не было страха, только любопытство.

— Тогда мы будем мыть туалеты до конца каникул, — я усмехнулась. — Но это не страшно. Я уже освоила эту профессию.

— Ты ненормальная, — сказала Джису, но в её глазах горел тот же огонь, что и у меня.

— Знаю, — ответила я. — Но если мы этого не сделаем, кто сделает? Драконы изолированы. Остальные студенты молчат. Только мы.

Лиса встала с кровати и подошла ко мне.

— Тогда давай готовиться, — сказала она. — Сегодня ночью мы станем тенями.

— Тенями с вёдрами, — добавила Дженни, и мы рассмеялись.