STAY ALIVE

Эпиграф: «Можно быть запертым в одной комнате с сотней человек и всё равно чувствовать себя одиноким. И можно быть вдвоём в пустой башне — и не хотеть ничего другого».
Саундтрек: SYML — «Where's My Love» (piano)

Дверь в комнату 404 захлопнулась за мной с таким глухим, усталым стуком, будто и сама академия, и я вместе с ней наконец-то выдохнули после этого бесконечного, насыщенного до предела дня. Тишина, в которую я погрузилась, нарушалась лишь тиканьем наших с Лалисой будильников и собственным, все еще учащенным дыханием. Я первая вернулась. Лалисы еще не было, и в этой внезапной, непривычной пустоте нашего маленького убежища все мои чувства, до этого приглушенные шумом праздника и присутствием других, хлынули на меня с новой, почти болезненной остротой.

Я прислонилась спиной к холодной деревянной двери, закрыла глаза и позволила воспоминаниям накрыть себя с головой.

Его губы. Сначала полные сдерживаемой ярости и тоски, а потом нежные. Бесконечно нежные, как будто он боялся, что я рассыплюсь у него в руках, как хрупкая ледышка. Его руки на моей талии, его дыхание, смешанное с моим, его голос, тихий и хриплый, когда он говорил о звездах, о нас. Каждое слово, каждый взгляд, каждое прикосновение отпечатались во мне, как ожоги. Я снова почувствовала холодный металл кулона у себя на шее.

Мои пальцы сами потянулись к нему, сжали в ладони. Белое золото было уже теплым от моего тела. Падающая звезда. Он сказал, что я ассоциируюсь у него с падающей звездой, выбирающей свою траекторию. От этой мысли по спине пробежали мурашки, и глупая, счастливая улыбка расползлась по моему лицу, которую я, к счастью, могла не скрывать здесь, в одиночестве.

А потом фейерверки. Этот ослепительный, оглушительный взрыв цвета и света, разорвавший ночное небо. Мы стояли, запрокинув головы, и он, не отпуская моей руки, сказал с той своей, редкой, почти озорной ухмылкой: «Парни меня убьют. Это первый год в Сонхва, когда Драконы запускают фейерверки не в полном составе. Чимин, я уверен, уже ищет нас с вилами». И мы смеялись, глядя, как в небе раскалываются алые и золотые сферы.

Я оттолкнулась от двери, все еще не в силах стереть с лица эту улыбку «до ушей», как сказала бы Лалиса.

Дверь в комнату 404 неожиданно распахнулась. Джису впорхнула внутрь с улыбкой до ушей.

— Ты ещё не переоделась? — она с укором покачала головой, закрывая за собой дверь. — Чеён, я уже полчаса как сняла этот пыточный наряд. Ты что, решила уснуть в нём?

Я только вздохнула, всё ещё сидя на кровати в своём бордовом платье, которое казалось тяжёлым не столько от ткани, сколько от воспоминаний, прилипших к нему за этот вечер. Джису, не дожидаясь ответа, уже хозяйничала у моего шкафа, выуживая знакомую пижаму.

— Давай, поднимай руки, — скомандовала она с такой интонацией, будто всю жизнь прислуживала королевским особам. Впрочем, возможно, так оно и было, просто теперь королевской особой была я. — Я же знаю, ты просто упадёшь и заснёшь, даже пуговицы не расстегнув. А платье жалко.

Я подчинилась, позволяя ей распутать сложную систему застёжек на спине. Ткань скользнула вниз, и я наконец выдохнула. Джису ловко накинула на меня пижамную рубашку, повернула за плечи, заставляя смотреть в зеркало, и удовлетворённо кивнула.

— Так гораздо лучше. Теперь ты похожа на человека, а не на экспонат в музее аристократических страданий.

Я невольно улыбнулась, глядя на наше отражение: я — в растянутой футболке и смешных штанах с пингвинами, она — в своей строгой темно-синей пижаме с шёлковыми отворотами, и эта разница в стилях была такой забавной,.

— Спасибо, — сказала я, падая на кровать и подтягивая колени к подбородку. — Я бы и правда уснула в этом плтье.

— Знаю, — Джису устроилась на кровати, грациозно поджав ноги в шёлковых носках. — Я в твоём возрасте тоже пыталась уснуть в вечерних платьях. Мама ругалась

— В моём возрасте? — я приподняла бровь. — Ты всего на полгода старше.

— На полгода и тысячу светских мероприятий, — парировала она с лёгкой грустью в голосе. — Так что да, я считаю себя опытным бойцом в этой войне с платьями и корсетами.

Мы помолчали. Я смотрела на дверь, ожидая, что вот-вот ворвётся Лалиса с её громким смехом и очередной историей о том, как она сбежала от скучных гостей, но дверь молчала.

— Странно, что Лалисы так долго нет, — заметила я.

Джису усмехнулась, и в её глазах мелькнул озорной огонёк.

— Думаешь, она одна сейчас? — спросила она таким тоном, будто обсуждала погоду.

Я посмотрела на неё с подозрением.

— Ты о ком?

— Ни о ком конкретно, — она пожала плечами с ангельским видом. — Просто заметила, что Тэхён как-то подозрительно увёл нашу подругу из сада.

— Ты думаешь, они... — я не договорила, потому что сама не знала, как закончить эту фразу.

— Я ничего не думаю, — улыбка Джису стала шире. — Говорю то, что видела.

— А Дженни? — я вдруг поняла, что не видела её после того, как мы вернулись. — Тоже с кем-то её видела?

Джису театрально закатила глаза.

— Если ты про Юнги, то я вообще молчу. Эти двое делают вид, что ненавидят друг друга, уже столько времени. И, как мне кажется, это очень продуктивная ненависть.

Мы рассмеялись, и напряжение вечера наконец начало отпускать. Я снова посмотрела на дверь, представив, как Лалиса сейчас где-то бродит с Тэхёном, а Дженни опять спорит с Юнги, и почему-то от этих мыслей стало тепло.

— А ты, Джису? — спросила я, поворачиваясь к ней. — Ты никогда не рассказывала, как ты... ну, как ты вообще? Что ты чувствуешь? Всё это время.

Она замерла на секунду, и я увидела, как её привычная маска спокойствия даёт тонкую трещину. Не потому что ей было больно — нет, просто она редко позволяла себе говорить о себе.

— Я уже говорила, что родители, — начала она, глядя куда-то в окно, — у них своя юридическая фирма. Вся наша семья — юристы, поколениями. Я никогда не выбирала. Когда меня спрашивали, кем я хочу стать, ответ уже был написан до моего рождения. Детство у меня было хорошее. Меня любили, баловали, у меня было всё, что я хотела. Кроме, наверное времени. Времени на друзей и на детство. Пока другие дети играли, я была на уроках этикета, языках, подготовке к поступлению. В моей записной книжке было больше визиток родителей одноклассников, чем их номеров телефонов.

Я молчала, чувствуя, как в этих простых словах скрывается что-то очень личное, очень настоящее.

— И когда я встретила Драконов... — она повернулась ко мне, и в её глазах впервые за этот разговор я увидела не маску, а что-то живое, почти детское. — Это было странно. Они не смотрели на мою фамилию. Им было всё равно, кто мои родители. Тэхён вообще, кажется, не понял, кто я, пока Чонгук ему не объяснил. А когда понял — просто сказал: «А, ну ок. У тебя есть ноутбук? Мне нужен тестер для новой программы».

Она улыбнулась.

— А потом появились вы, — она посмотрела на меня. — Ты, Лалиса, Дженни. Не знаю, как это объяснить, но это был джекпот. Я не знала, что может быть так. Когда тебе не нужно притворяться, не нужно молчать, не нужно улыбаться, если не хочется. Когда можно просто быть обычной девушкой. Эта ужасная академия показалось мне чем-то более свободным, чем мой дом.

Я протянула руку, и она сжала мои пальцы.

— Ты тоже часть этого джекпота, Джису, — сказала я. — И надеюсь, ты это знаешь.

Она молча кивнула, и мы снова замолчали. Где-то за окном снова взлетели фейерверки — кажется, кто-то из студентов нашёл ещё одну партию. Мы смотрели на разноцветные вспышки, и впервые за этот долгий вечер я почувствовала, что всё будет хорошо. Не сейчас, не завтра, но когда-нибудь. Мы победим.

— Знаешь, — тихо сказала Джису, глядя на взрывающееся небо. — Я благодарна тебе.

— За что?

— За то, что ты пришла в эту академию. Без тебя всего этого не было бы. Ни расследований, ни правды, ни фейерверков. И мы, наверное, так и остались бы в своих золотых клетках. А ты пришла и всё сломала.

Она повернулась ко мне, и в её глазах мерцали отражения огней.

— И это — лучшее, что с нами случалось.

Я не нашла, что ответить. Просто сжала её руку крепче.

— А теперь, — Джису вдруг посмотрела на меня с таким прищуром, от которого у меня по спине пробежали мурашки, — поговорим о тебе.

Я насторожилась, как зверёк, почуявший ловушку.

— Что именно ты хочешь знать?

— Всё, — она откинулась на подушку с видом допрашивающего следователя, который знает, что жертва уже сломается. — Как прошла ваша прогулка? Что он сказал? Что ты сказала? Были ли поцелуи после того, как вы исчезли с фейерверков?

— Джису! — я бросила в неё подушку, но она ловко увернулась. — Это личное!

— Личное — это когда тебя никто не видел, — парировала она, поймав подушку. — А когда вы ушли под взглядами всей академии — это уже общественное достояние. Так что выкладывай.

Я вздохнула, понимая, что от этой девушки невозможно скрыться. Она была рождена для допросов, и если её родители не отдадут ей юридическую фирму, мир потеряет гениального адвоката.

— Сначала мы просто смеялись, обсуждая Чимина и ребят, — тихо начала я, перебирая край одеяла. — Немного даже пришлось поговорить об его отце, — я вздохнула, подводя к самому важному. — Потом он подарил мне кулон, представляешь? — я улыбнулась, доставая его из-под кофты.

Джису встала с кровати Лисы и подошла ко мне, разглядывая украшение.

— Афигеть! Оно очень дорогое. Я почти уверена, что он заказывал его у их семейного ювелира. У него работы просто шикарные, — я почувствовал, как щеки краснеют от этих деталей. Понимая, что Чонгук так сильно заморочился и потратился ради меня, мне было одновременно стыдно и приятно. — И потом вы поцеловались? — Джису хихикнула, снова садясь на кровать. Я опустила глаза, улыбаясь. — Чёрт, вы снова целовались!

— Я спросила, что между нами. И Чонгук сказал, что сейчас есть только я и он. Завтра будем только я и он. И всегда будем лишь я и он. — я дословно повторила слова Чонгука и взглянула на Джису. Она сидела, разинув рот, а потом шумно выдохнула.

— Вот поганец! Я и не знала, что он такой красноречивый. Три года назад он списывал у меня все сочинения по корейскому.

Я засмеялась.

— Да, теперь как-то так всё.

Джису кивнула, и в её взгляде мелькнуло что-то тёплое, одобрительное.

— Это правда. Но я хочу услышать не это, — она вдруг подалась вперёд, сверкнув глазами. — Я хочу услышать то, что ты не говоришь уже несколько месяцев. Просто скажи это, Чеён.

— Что именно?

— Ты знаешь что, — она чуть не подпрыгивала на кровати от нетерпения. — Скажи это. Прямо сейчас. Я хочу услышать эти слова из твоих уст.

Я почувствовала, как щёки начинают гореть. Я догадалась. Конечно, догадалась. Эта хитрая лиса хотела, чтобы я произнесла вслух то, что пыталась скрыть даже от себя самой.

— Не могу, — прошептала я, отворачиваясь.

— Можешь, — она схватила меня за плечи и развернула к себе. — Давай. Раз, два...

— Не надо считать, как в детском саду!

— Три! — выпалила она, не обращая внимания.

Я выдохнула, чувствуя, как сердце колотится где-то в горле. И тихо, почти неслышно, просто чтобы она отстала:

— Я люблю его.

Джису замерла на секунду. А потом её лицо расплылось в улыбке, которая была одновременно торжествующей и тёплой.

— О, Чеён, — прошептала она, прижимая руки к груди. — Наконец-то. А то я уже думала, что ты будешь врать себе до выпускного.

— Ты меня вынудила! — я закрыла лицо ладонями. — Это нечестный допрос.

— Самый честный, какой только бывает, — она отняла мои руки от лица. — И знаешь что?

— Что?

— Ты не представляешь, как давно я ждала, чтобы ты это сказала. Лалиса делала ставки, что это случится на его день рождения. Дженни — на выпускной. А я — сегодня. И я выиграла.

— Вы ставили на меня?! — я уставилась на неё в ужасе.

— Не на тебя, — она усмехнулась. — На твоё признание. Лалиса задолжает мне двадцать тысяч вон. Или тридцать. Я даже не помню.

Я покачала головой, чувствуя, как злость смешивается со смехом.

— Вы невыносимы. Все.

— А ты влюблена, — парировала Джису. — И это гораздо хуже.

— Зато честно, — я вдруг улыбнулась, чувствуя, как тяжесть, которую я носила внутри все эти месяцы, стала чуть легче. — Я люблю его. Даже если это глупо, даже если всё против нас и этой любви.

Джису взяла меня за руку.

— Это не глупо, — сказала она серьёзно. — Это единственное, что не глупо. В этом мире, где все лгут, притворяются, скрывают чувства — это самое настоящее. Не смей стыдиться этого.

Я посмотрела на неё, на эту девушку, которая всю жизнь училась носить маску, но сейчас сидела передо мной без неё. И вдруг поняла, что мы обе — самозванки. Только я притворяюсь Снежной Королевой, а она — идеальной дочерью.

— А ты? — спросила я тихо. — Ты когда-нибудь чувствовала?

Она отвела взгляд, но улыбка не сходила с её губ.

— Может быть, — она пожала плечами. — Но это уже совсем другая история. И её я расскажу, когда ты заплатишь мне за молчание.

— Шантажистка.

— Адвокат, — поправила она. — И разница большая.

Мы рассмеялись, и в этом смехе было что-то облегчающее. Я призналась. Не ему, но себе и Джису. И на душе стало легче, будто кто-то открыл окно в душной комнате.

— Только попробуй рассказать Лисе, — предупредила я. — Она поднимет такой шум...

— Я могила, — она приложила палец к губам. — Но если честно, она уже всё знает, и Дженни тоже. Они просто ждали, когда ты сама дойдёшь до этого.

— Я ненавижу вас всех, — простонала я, падая на подушку.

— А мы тебя любим, — Джису легла рядом. — Даже такую упрямую.

***

Утром первого января я лежала, уткнувшись лицом в подушку, и пыталась понять, который час. Оказалось, что будильник никто не заводил, и это было самое прекрасное чувство — знать, что никто не придёт тебя будить, не заставит бежать по снегу и притворяться, что ты живая.

Каникулы.

Слово звучало как свобода. Но только если не вглядываться в детали. Потому что даже на каникулах в Сонхва не было настоящей свободы. Режим питания оставался — завтрак, обед, ужин по расписанию, будто мы всё ещё были солдатами на службе. Но сегодня, первый день января, был, наверное, единственным днём, когда даже они проявляли милосердие.

Я перевернулась на спину и уставилась в потолок. В голове уже роились мысли, которые никак не хотели уходить в выходной. Расследование, документы, которые мы нашли., флешка, переданная Дженни от Чонгука. Что на ней? Когда мы сможем её посмотреть? И как долго мы ещё можем делать вид, что ничего не происходит, пока за нами, возможно, уже следят?

А ещё через шесть дней у Чонгука день рождения. Девятнадцать лет. В Корее это возраст совершеннолетия. Ещё год, и его бы призвали в армию, если бы не... впрочем, сейчас это было неважно. Важно было другое — у меня нет ни малейшей идеи, что дарить человеку, у которого есть всё, а еще мы в академии, где есть беспонтовый ларёк с такими же беспонтовыми товарами.

Я закрыла глаза и вздохнула. Шесть дней. Шесть дней, чтобы придумать что-то, что не будет выглядеть жалко на фоне его падающей звезды.

С другой кровати раздался звук, похожий на помесь храпа и бульканья. Я повернула голову. Лиса спала, раскинувшись на кровати как морская звезда, одна нога свешивалась с края, а вторая упиралась в стену. Её рыжие волосы разметались по подушке в хаотичном беспорядке, а лицо... боже. Она не смыла макияж. Тушь расплылась под глазами, придавая ей вид панды-алкоголика, а помада, которой она красила губы вчера, отпечаталась на щеке, будто она целовалась с подушкой и проиграла.

Я тихо фыркнула. Она, кажется, пришла, когда я уже спала — утром я не слышала ни скрипа двери, ни её шагов. Только вот результат её ночных приключений был налицо. Точнее, на лице.

Я потянулась, чувствуя, как хрустят кости после вчерашней гонки по всей академии, и села на кровати. Каникулы. Шесть дней до его дня рождения. Впереди — куча дел, расследование, подарок, о котором я понятия не имела. Но сейчас, глядя на мирный свет за окном и храпящую подругу, я позволила себе просто посидеть в тишине и не думать ни о чём. Хотя бы пять минут.

Я оставила Лалису досыпать ещё на пятнадцать минут — чисто из чувства самосохранения, потому что будить её раньше было сродни попытке разбудить медведя в спячке. Когда я вернулась из умывальника, свежая и приведённая в порядок, она всё ещё спала в той же позе, издавая теперь уже более изощрённые звуки, похожие на смесь храпа и попытки что-то сказать во сне.

— Лалиса, — я потрясла её за плечо. — Лиса, вставай.

Она лишь отмахнулась, пробормотав что-то нечленораздельное.

— Лалиса Манобан, если ты сейчас не встанешь, я пойду на завтрак одна и съем все твои любимые круассаны.

— Не ври, — прохрипела она, не открывая глаз. — Там нет круассанов. Ты вчера всё украла.

— Я помогла тебе украсть. И мы заьрали не всё, мы оставили пару штук повару на память.

Лалиса всё же открыла один глаз, потом второй, и с минуту смотрела в потолок, будто вспоминала, кто она и где находится. А потом её взгляд упал на зеркало на тумбочке.

— Чеён, — её голос был странно спокойным. — Это у меня на лице... это тушь?

— Это то, что осталось от туши после твоих ночных похождений, — я не скрывала улыбку. — Ты выглядишь так, будто проиграла драку с осьминогом.

Она медленно села, взяла зеркало в руки и заглянула в него. Тишина длилась три секунды. А потом раздался такой стон, что я испугалась, как бы соседи не вызвали санитаров.

— Я похожа на енота-алкоголика! — она в ужасе провела пальцами под глазами, размазывая остатки туши ещё больше. — Почему ты меня не разбудила?!

— Ты пришла, когда я уже спала. И вообще, я пыталась быть хорошей подругой и дать тебе выспаться. Неблагодарная.

— Хорошей подругой? — она вскочила с кровати, чуть не споткнувшись о собственную ногу. — Ты дала мне уснуть с лицом, которое теперь будет сниться в кошмарах моим детям!

— У тебя сначала будут дети, а потом они увидят тебя без макияжа, — парировала я. — Так что тренируйся заранее.

Лалиса бросила в меня подушкой, но промахнулась — она всё ещё была полусонной и плохо координированной. Я подала ей влажные салфетки и терпеливо ждала, пока она оттирала лицо, издавая при этом звуки, похожие на скулёж раненого зверя.

— Ненавижу всё, — бормотала она. — Ненавижу академию, ненавижу этот макияж, ненавижу себя вчерашнюю, которая не смыла это безобразие.

— И Тэхёна, наверное, тоже ненавидишь? — невинно поинтересовалась я.

Лалиса замерла на секунду, потом продолжила тереть лицо с удвоенной силой.

— Тэхёна я придушу позже своими руками.

Я улыбнулась, но ничего не сказала. Не время. Я так и не узнала, что было прошлой ночью, где она пропадала и была ли правда с Ким Тэхёном. Но это Лиса — даже если она не расскажет сама, я все увижу, когда Тэхён окажется в метре от неё.

Наконец, когда её лицо вернуло себе человеческий вид, она кое-как натянула форму, и мы уже собирались выходить, как вдруг динамики, развешанные по всей академии, ожили с характерным треском.

«Внимание всем студентам. Через полчаса жду всех в актовом зале. Присутствие обязательно для всех без исключений. Повторяю: все студенты должны быть в актовом зале через полчаса».

Голос директрисы Кан был ровным, не терпящим возражений. Я почувствовала, как внутри всё сжалось. Этот голос всегда означал что-то неприятное или опасное.

— Что ей нужно? — я посмотрела на Лису, уже собирая волосы в хвост. — Почему так срочно? Мы же на каникулах...

Лалиса, которая только что выглядела как зомби после воскрешения, вдруг обрела привычный уверенный вид. Она похлопала меня по плечу и усмехнулась.

— Расслабься, Снежная Королева. Это обычное каникулярное собрание. Директриса каждый год проводит этот ритуал: напоминает, что даже в каникулы мы не должны забывать, что мы — гордость Сонхва. И, конечно, что уборку никто не отменял. И кружки, и прочее.

Она взяла меня под руку и потащила к выходу.

— Слушай, если бы она хотела нас арестовать или типа того, она бы не созывала весь кампус. Слишком много свидетелей. Так что идём, послушаем дежурную речь, пару раз зевнём, и потом — заслуженный завтрак.

Я кивнула, хотя внутри всё ещё было тревожно. Но Лалиса, кажется, знала, что делала. Она всегда знала. По крайней мере, когда дело не касалось её собственного лица по утрам.

***

Я знала, что будет что-то. Что-то, что заставит моё сердце сжаться, а ладони — похолодеть. Этот голос, этот металлический, бесцветный голос директрисы Кан никогда не предвещал ничего хорошего. Он всегда звучал одинаково — ровно, гладко, будто она читала не речь, а зачитывала приговор. И сегодня она напомнила, что в Сонхва нет праздников. Есть только порядок и власть.

Мы сидели в актовом зале, и я чувствовала, как холодный пластик стула прожигает меня сквозь тонкую ткань формы. Слева от меня — Дженни, которая, несмотря на всю свою браваду, тоже напряглась. Её пальцы нервно теребили край рукава, а громкая, насмешливая Лалиса сейчас молчала, глядя прямо перед собой. Справа — Джису, безупречная, как всегда, но я видела, как её идеальные брови чуть сдвинулись к переносице. А за нашими спинами, в рядах, где сидели Драконы, тоже было тихо. Слишком тихо.

Директриса стояла на сцене, и её силуэт на фоне огромного герба академии казался памятником самой себе. Она не повышала голос, но каждое её слово врезалось в тишину, как удар хлыста.

— На время зимних каникул, — говорила она, — все студенты без исключения остаются на территории академии. Посещения семей, поездки домой и любые выезды за пределы кампуса запрещены. Это мера предосторожности в связи с эпидемиологической обстановкой в стране.

Я сжала руки в кулаки. Эпидемиологическая обстановка. Какая, к чёрту, эпидемиологическая обстановка? Вчера мы видели, как в город уехала половина преподавателей, никто не носил маски, и никто не говорил о вирусах. Это была ложь. Наглая, прозрачная, оскорбительная ложь.

Лиса толкнула меня локтем, и я покосилась на неё. Она беззвучно шепнула: «Говорила же тебе — обычное собрание». Но в её глазах не было уверенности. Было то же самое, что и у меня: страх. Страх того, что клетка захлопывается, и ты ничего не можешь с этим сделать.

Директриса продолжала:

— Кроме того, каждый студент обязан выбрать дополнительное занятие на период каникул. Кружки, спортивные секции, творческие мастерские — список вывешен на доске объявлений. Вы должны записаться и сообщить информацию через старост моему заместителю.

Она сделала паузу, и её взгляд скользнул по залу. Мне показалось, что он остановился на нас. На нашей четвёрке и на Драконах.

— Академия Сонхва — это не место для праздности, — её голос стал ещё холоднее. — Даже на каникулах вы должны помнить, кто вы и где находитесь. Прохлаждаться никто не будет.

Я почувствовала, как внутри закипает что-то горькое. Она не просто запрещала нам уезжать — она запирала нас здесь. Как зверей в клетке. Зачем? Что они задумали? Что такого должно случиться в эти десять дней, что они не могут позволить нам уехать?

А потом директриса назвала их.

— Особое внимание хочу уделить нашим чемпионам, — её голос стал почти сладким. — Драконы начинают интенсивную подготовку к международным соревнованиям по покеру. Они будут тренироваться ежедневно, по специальному графику, и прошу всех отнестись к этому с пониманием. Не отвлекать, не мешать, не создавать помех.

Я не обернулась, но всем телом чувствовала их присутствие. Что-то здесь было не так.

Я перевела взгляд на сцену, на директрису, которая уже улыбалась своей фальшивой, пластмассовой улыбкой, и вдруг поняла — это ловушка. Она не просто запирает нас в академии — она изолирует Драконов. Заставляет их тренироваться, чтобы они не могли помогать нам, чтобы мы были разделены.

А мы — девочки — останемся одни. Под её присмотром. Среди чужих, которые, возможно, следят за каждым нашим шагом.

Я сглотнула. В горле пересохло. Руки стали ледяными, хотя в зале было жарко от сотен тел. Я вдруг остро, до боли, осознала: мы не контролируем ситуацию. Мы никогда её не контролировали. Нам только казалось, что мы охотимся. На самом деле охотились на нас.

Лиса тихо, едва слышно, прошептала:

— Чеён, ты как? Бледная вся.

— Всё нормально, — ответила я, но мой голос прозвучал чужим, далёким. — Просто не нравится мне это.

— Мне тоже, — она сжала мою руку под сиденьем. — Но мы справимся.

Я кивнула, хотя внутри всё кричало, что это не просто «не нравится». Это начало чего-то большего. Чего-то, что мы не можем предвидеть. И это отсутствие контроля, это чувство, что ты — пешка в чужой игре, было хуже любого прямого удара.

Директриса закончила. Зал зашевелился, зашумел. Мы встали, и я наконец обернулась.

Драконы сидели в своих рядах. Тэхён смотрел вниз, Чимин что-то шептал Юнги на ухо. А Чонгук смотрел на меня.

«Осторожно», — говорил его взгляд. «Не делай глупостей».

«Я не боюсь», — ответила я.

Но это была ложь. Я боялась сильнее, чем когда-либо.

***

Мы вышли из актового зала в коридор, где уже образовалась толпа у стенда с кружками. Студенты толкались, переговаривались, кто-то радостно записывался, кто-то уныло смотрел на список, понимая, что нормальных вариантов уже не осталось. Мы протиснулись поближе, и я уставилась на перечень, чувствуя, как внутри всё сжимается от отвращения. Фехтование. Единственное, что осталось из того, что я хотя бы умею. Или нет? Я пробежалась глазами по строчкам. Каллиграфия — занято. Шахматы — занято. Хор — занято. Литературный клуб — занято. Фехтование — три места.

— Три места? — вслух удивилась я. — Кто вообще записывается на фехтование в каникулы?

— Те, кто хочет выжить до конца учебного года, — хмыкнула Джису, заглядывая мне через плечо. — У нас осталось не так много вариантов. Высшая математика — пять мест. Хореография — четыре. Фехтование — три. И, кажется, кружок вязания для начинающих.

Я вздохнула и взяла ручку. Фехтование. Конечно. Потому что моя жизнь недостаточно похожа на тренировочный лагерь.

— Ставлю фехтование, — сказала я, расписываясь в листе.

— О, поздравляю, — усмехнулась Дженни, которая до этого молча изучала список. — Ты будешь колоть своих однокурсников на законных основаниях. Я в хореографию.

— Ты танцуешь? — я подняла бровь.

— Нет, — она пожала плечами. — Но я умею делать вид, что умею. И это единственное, что не требует от меня командной работы. Терпеть не могу кружки, где нужно взаимодействовать с людьми.

— А какой смысл тогда вообще ходить? — удивилась Лалиса.

— Отметка о посещении, — Дженни взяла ручку и уверенно поставила свою подпись. — И возможность посплетничать в сторонке, пока все пытаются не убиться о станок.

— Тогда я с тобой, — Лалиса придвинулась к стенду. — Хореография звучит как оправдание не заниматься спортом. Ты просто делаешь красивые движения и называешь это искусством.

— Ты вообще когда-нибудь танцевала? — спросила я.

— В ночном клубе. Это считается?

Дженни закатила глаза, но не возразила. Лиса расписалась в листе хореографии, и мы обе посмотрели на Джису.

— Высшая математика, — спокойно сказала она, ставя свою подпись. — Я могла бы пойти на что-то творческое, но тогда бы мне пришлось общаться с людьми, которые не понимают, почему два плюс два всегда четыре.

— Ты пугаешь меня, — призналась Лалиса.

— Это моя цель, — Джису улыбнулась своей загадочной, нечитаемой улыбкой.

Мы отошли от стенда, и я поймала себя на мысли, что всё это очень странно. Директриса заперла нас здесь, заставила записаться на кружки, изолировала Драконов. И мы, как послушные овечки, просто берём ручки и подписываемся. Потому что так надо. Но внутри, где-то глубоко, зрело нехорошее предчувствие.

— Чеён, — Лалиса тронула меня за локоть. — Ты в порядке?

— Не знаю, — честно ответила я. — Но у меня нет выбора.

— Выбор есть всегда, — сказала Джису. — Иногда просто нужно время, чтобы его увидеть.

Мы пошли в столовую, и я в очередной раз подумала, что эти три девушки — лучшее, что случилось со мной в Сонхва. И если нам придётся бороться, то хотя бы не в одиночку.

***

День тянулся медленно. Я успела сходить на завтрак, почитать, поваляться без дела и даже подремать после обеда, но чувство тревоги не отпускало. Оно сидело где-то под ложечкой, маленьким холодным комком, который то затихал, то снова напоминал о себе. А когда часы показали без пятнадцати шесть, комок превратился в ледышку.

Занятие по фехтованию.

Я натянула форму для физкультуры. Ткань была прохладной и пахла порошком. Волосы я собрала в высокий хвост, проверила, не болтаются ли лишние пряди, и посмотрела на себя в зеркало. Я выглядела так, будто собираюсь на казнь. Хотя, может, так оно и было.

Лалиса ушла на хореографию ещё час назад. Она собиралась с таким энтузиазмом, будто её ждал не скучный кружок, а вечеринка.

— Чеён, если выживу — поставлю тебя на вальс, — крикнула она уже из коридора. — Если нет — передай Тэхёну, что я его люблю!

— Сама передашь, — ответила я, но дверь уже захлопнулась.

Теперь я шла по длинному коридору западного крыла, и каждый шаг отдавался в голове одним и тем же вопросом: зачем они это сделали? Зачем заперли всю академию? Первый раз в истории Сонхва никто не уехал на каникулы. Никто. Даже те, у кого семьи за границей, даже те, чьи родители уже купили билеты. Все остались.

Я повернула к лестнице, ведущей в южное крыло. Студентов на этажах было немного, но почти все — в одинаковой синей форме. Мы походили на стадо, которое согнали в загон. Только никто не знал, зачем.

В голове крутились варианты.

Вариант первый: Ханул готовит новый этап экспериментов. Им нужны подопытные, а студенты на каникулах — это идеальный материал. Никто не уедет, никто не расскажет, никто не помешает. Академия превращается в лабораторию, а мы — в мышей.

Вариант второй: они что-то ищут Или кого-то. Может, утечка информации, может, предатель среди студентов. И если запереть всех, то никто не вывезет улики за пределы кампуса.

Вариант третий: это проверка лояльности. Посмотреть, кто начнёт бунтовать, кто попытается сбежать, кто будет тихо сидеть и ждать. А потом — отсеять неугодных.

Я сжала кулаки. Все варианты вели к одному: мы в ловушке. И мы ничего не можем с этим сделать.

Я вошла в южное крыло. Здесь пахло иначе — полированным деревом и старым металлом. Зал для фехтования находился в самом конце, за двумя тяжёлыми дверями. Я толкнула их и замерла на пороге. Внутри уже было несколько человек. Все с одинаково скучающими лицами.

Инструктор — мужчина лет пятидесяти, с жёстким взглядом и идеальной осанкой — посмотрел на меня, сверяясь со списком.

— Пак Чеён?

— Да, — я кивнула и прошла внутрь.

— Опоздала на минуту.

— Простите.

— В следующий раз будете отжиматься, — он даже не взглянул на меня, уже записывая что-то в свой блокнот. — Берите рапиру и становитесь в строй.

Я встала в строй и подняла глаза к высокому окну. За ним уже темнело. Первый день каникул подходил к концу, а впереди было ещё девять. И я не знала, что они нам принесут. Но была уверена в одном — мы выживем. Мы всегда выживали.

***

После полутора часов фехтования, которые растянулись в вечность, я чувствовала себя выжатой, как лимон. Мышцы ныли, запястье болело от непривычно частых ударов, а в голове гудело от усталости. Я дождалась, пока инструктор наконец отпустит нас, и побрела в раздевалку, мечтая только об одном — горячий душ и кровать.

В раздевалке было душно. Пахло потом, дешёвым шампунем и влажной тканью. Я сняла маску и куртку, стянула перчатки и уже расстегивала форму, когда услышала голоса из-за соседнего ряда шкафчиков. Я не хотела подслушивать, но в этом помещении каждый звук отражался от плитки и множился, как в рупоре.

— Ты слышала про эпидемиологическую обстановку? — голос был высоким, нервным. — Кто-то говорил, что их родителей не предупреждали. Не знаю только, как им удалось связаться с родителями.

— Моим тоже никто не звонил, я уверена, иначе они бы уже были здесь, — ответил второй голос, пониже и с лёгкой хрипотцой. — Я пыталась дозвониться до матери, но таксофон на первом этаже всё ещё не работает. Уже полгода чинят!

— У меня тоже. И телефоны отобрали в начале года, как всегда. Как мы вообще должны узнавать новости?

— А никак. Нам просто говорят, что есть «эпидемиологическая обстановка», и мы должны сидеть тихо. А что за обстановка — никто не объясняет.

Я замерла, не дыша. В груди снова зашевелился тот самый холодный комок, который не отпускал меня весь день.

— Моя старшая сестра учится на журфаке, — продолжал первый голос. — Я хотела спросить у неё, есть ли в новостях что-то про вспышки. Но как спросить, когда у меня нет связи?

— Может, они всё выдумали? Чтобы мы не уезжали?

— Зачем им это?

— Не знаю. Но что-то здесь не так.

Повисла тишина. Я слышала только стук собственного сердца и далёкий шум воды из душа в соседней комнате. Потом хрипловатый голос заговорил снова, тише, почти шёпотом:

— Говорят, в прошлом году одного парня отсюда не выпустили, и он исчез.

— Исчез?

— Ну, типа, его отчислили или перевели, но никто его больше не видел.

— Это слухи.

— А вдруг нет?

Я наконец выдохнула, сама не заметив, что задерживала дыхание. Закончила переодеваться на автомате, руки двигались сами, а мысли метались, как звери в клетке.

Слухи. Они уже начались. Страх рождает слухи, а слухи рождают ещё больший страх. Скоро шепотки поползут по всей академии, и никто не будет знать, чему верить. И чем сильнее ученики будут напуганы, тем легче ими управлять. Люди в панике не задают вопросов. Они просто делают то, что им говорят, потому что боятся ослушаться.

Я вышла из раздевалки и побрела по коридору, почти не глядя по сторонам. В голове крутилось одно и то же: кому выгоден этот страх? Директрисе Кан — да. Она может контролировать толпу через панику. Ханул — тоже. Чем меньше студенты знают, тем меньше вопросов задают, а если они боятся, они вообще молчат.

Но страх — это оружие, которое может ударить и по тому, кто его запустил. Если слухи станут слишком громкими, если ученики начнут объединяться, бояться уже не по одному, а вместе... Тогда паника может перерасти в бунт. А бунт — это то, чего они боятся больше всего.

Значит, нам нужно не дать себя запугать. Но при этом нельзя действовать открыто — за нами следят. Драконов изолировали, девочки разбежались по разным кружкам, мы почти не пересекаемся. Они делают всё, чтобы разобщить нас, потому что вместе мы опасны. А поодиночке — просто испуганные студенты.

Я остановилась у окна и посмотрела на темнеющее небо. Внутри зрело что-то тяжёлое, почти физическое. Мы должны найти способ общаться. Мы должны найти способ действовать. Пусть даже каждый из нас сейчас в разных углах этой огромной клетки.

Я сжала кулаки и продолжила идти. План пока не сложился, но я знала одно: если мы не будем бояться, то сможем всё, потому что их главное оружие — это страх. А без оружия они просто люди, такие же, как мы.

Я уже почти вышла из южного крыла, когда чья-то рука резко схватила меня за запястье и дёрнула в сторону — в тёмный закуток между лестницей и стеной. Я не успела даже вскрикнуть, потому что мой рот, кажется, просто застыл открытым, пока моё сердце совершало кульбит, готовясь к удару. А потом я увидела его глаза. Весёлые и знакомые. Он не выглядел уставшим, не выглядел напряжённым. Он выглядел почему-то радостным. Насколько вообще Чонгук может быть радостным.

— Ты?! — выдохнула я, чувствуя, как напряжение, которое копилось весь день, начинает потихоньку отпускать. — Чонгук, ты с ума сошёл? Меня сейчас удар хватит!

— Тогда тебе понадобится хорошая страховка, — он ухмыльнулся, всё ещё держа меня за руку. — Есть варианты?

— Убийство не страхуется, — огрызнулась я, но без злости. — Что ты здесь делаешь? У тебя же тренировка по покеру. Ты должен быть в сапфировом крыле, сдавать карты и делать своё скучающее лицо.

— Тренировка уже закончилась, — он наконец отпустил мою руку, но остался стоять слишком близко, отрезая путь к выходу из этого закутка. — У нас, знаешь ли, тоже есть перерывы. Мы не роботы. Хотя Чимин, возможно, забыл, как переключаться.

— Не говори при нём. Он решит, что это комплимент.

Чонгук усмехнулся, и я заметила, как расслабились его плечи.

— Я скучал, — сказал он вдруг.

— По чему? — спросила я, хотя уже знала ответ.

Он посмотрел на меня.

— По адреналину, — ответил он с лёгкой усмешкой. — По всему этому безумию.

— Ах, да, — я скрестила руки на груди. — Потому что покер — это сплошной адреналин. Блеф и риск разорения.

— Ты даже не представляешь, — он покачал головой. — Сегодня Чимин проиграл Юнги свою любимую толстовку. Тот ходит в ней уже часа три. Чимин рыдает, но делает вид, что ему всё равно. Это называется актёрское мастерство.

— Это называется клиника, — поправила я.

— Ты слишком жестока с нашими драгоценными талантами.

Мы оба улыбнулись.

— Знаешь, — сказала я тише, — я рада, что сейчас ты не такой.

— Какой?

— Ну как вчера на приёме. Каменный. С вытянутой спиной и взглядом, который всех убивает на месте.

Он задумался на секунду, будто примеряя на себя эту маску.

— Это не я. Это мой костюм. Снимаешь пиджак — и человек возвращается.

— Тогда не надевай его слишком часто, — я сказала это и тут же пожалела, потому что прозвучало слишком честно. Слишком по-настоящему.

Чонгук тоже замолчал. Его взгляд стал серьёзнее, но не холоднее. Он смотрел на меня так, будто читал что-то, написанное мелким шрифтом у меня на лице.

— Договорились, — сказал он наконец. А потом встряхнул головой, возвращая себе прежнее настроение. — Ладно, хватит философии. Пойдём.

— Пойдём? Куда?

— Туда, где можно поговорить без свидетелей.

Он протянул мне руку. Я посмотрела на его ладонь, потом в его глаза. В них было что-то одновременно и безрассудное, и спокойное. Уверенность или, может, надежда.

— Если это очередная башня, — сказала я, беря его за руку, — и там опять холодно, я тебя убью. И страховка не поможет.

— Договорились, — повторил он, сжимая мои пальцы.

Мы вышли из закутка, и я впервые за весь этот длинный день почувствовала, что дышать стало легче.

Дышалось так легко мне только с ним.

***

Мы поднялись по узкой винтовой лестнице, и каждый шаг отдавался в тишине гулким эхом, как будто мы поднимались не в башню, а на самый верх собственного секрета. Чонгук шёл впереди, изредка оглядываясь, чтобы проверить, не отстала ли я, и в его глазах прыгали те самые весёлые чертики, которые всегда появляются, когда человек делает что-то, за что его не похвалят. Я не спрашивала, куда мы идём. Почему-то сегодня мне не хотелось задавать вопросы, хотелось просто идти.

Башня оказалась другой. Эта была выше, светлее, и вместо стен — огромный стеклянный купол, через который был виден кусочек ночного неба, усыпанного первыми январскими звёздами. Внутри было не холодно — наверное, потому, что башня стояла прямо над котельной, и снизу поднималось тепло, смешиваясь с морозным воздухом, просачивающимся сквозь стёкла. Пахло старым деревом, пылью и почему-то шоколадом.

— Ты приносишь сюда еду? — спросила я, садясь на деревянный сундук у стены.

— Только в голове, — Чонгук устроился напротив, на подоконнике, закинув ногу на ногу. — Видимо, ты всё ещё помнишь налёт на кухню.

— Это был не налёт, а вынужденная мера. Круассаны сами звали Чимина. Он клянётся.

— У Чимина галлюцинации от переутомления. Или от того, что он слишком много думает о своём величии.

— Ты просто завидуешь его харизме.

— Моей харизмы достаточно, чтобы не красть еду.

— Зато недостаточно, чтобы заметить, что на тебе разные носки, — я кивнула на его ноги.

Он посмотрел на свои носки, потом на меня, потом снова на носки. На одном был логотип академии, на другом — какой-то абстрактный узор, больше похожий на карту метро.

— Это стиль, — сказал он с абсолютно невозмутимым лицом. — Ты просто не разбираешься в моде.

— Я разбираюсь в том, что так можно и носок надеть на руку.

— Идея. Запишу.

Мы рассмеялись, и смех этот был лёгким, таким, каким он не должен был быть в этой академии, где над нами висело столько проблем. Я поймала себя на мысли, что не хочу говорить о них. Я не хочу спрашивать, что происходит с расследованием, как продвигается подготовка к покеру, узнал ли отец Чонгука что-то новое. Я не хочу думать о директрисе, о флешке, о том, как мы выберемся отсюда. Я хочу просто сидеть в этой странной башне, где стеклянный купол открывает небо, а снизу греет котельная, и смотреть на человека напротив, который улыбается.

Но при этом я всё равно смущалась. Странно, правда? Мы уже целовались. Мы уже говорили о таких вещах, которые не доверяют никому. А я всё равно чувствовала, как внутри что-то замирает, когда он смотрит на меня вот так — не насмешливо, не оценивающе, а просто. Будто я — это я, и этого достаточно. Будто ему не нужно от меня ничего, кроме моего присутствия. И это было так непривычно, так непохоже на все наши прошлые разговоры, полные подколов и скрытых смыслов, что я терялась.

Я теребила край рукава, не зная, куда деть руки. Смотрела то в купол, то на свои колени, то куда-то в угол, где стояла старая метла. Я вела себя как подросток на первом свидании, и это было глупо. Это было просто глупо.

— Ты чего такая дерганая? — спросил Чонгук, и его голос был мягче обычного.

— Не знаю, — честно ответила я. — Наверное, это место странное.

— Место как место.

— Место, где ты не подкалываешь меня каждые пять минут. Это подозрительно.

— Могу начать, — он притворно нахмурился. — Твоя форма сидит на тебе как на пугале.

— Спасибо, мне очень приятно.

— А хвост кривой.

— Это ветер.

— В помещении?

— Аллегорический.

Он улыбнулся, и я снова почувствовала, как внутри что-то сжимается. От того, что он — вот такой, лёгкий, открытый — был слишком красивым для этой реальности. Слишком ненастоящим. Будто я смотрю на него сквозь толщу воды, и в любой момент он может размыться, исчезнуть, и я снова останусь одна с холодной стеной и списком нерешённых проблем.

— Чеён, — он встал с подоконника и подошёл ближе. — Ты сейчас где?

— В башне, — я подняла голову. — С тобой.

— А мыслями?

Я промолчала. Он вздохнул, присел на корточки передо мной, так, чтобы наши глаза были на одном уровне, и аккуратно, почти неуверенно, взял меня за руки. Его пальцы были тёплыми.

— Я не знаю, что будет завтра, — сказал он тихо. — Я не знаю, что будет через неделю. Я даже не знаю, что будет через час. Но сейчас я здесь и ты здесь. И это единственное, что имеет значение.

Он замолчал. Я смотрела в его глаза, они были открытыми. Как это небо над нами, как этот стеклянный купол, за которым мерцали звёзды.

Я медленно подняла руку и коснулась его щеки. Кожа была прохладной, но под моими пальцами она нагревалась, будто я передавала ему часть себя. Он не отстранился.

А потом он сделал то, чего я не ожидала. Он повернул голову и поцеловал мою ладонь. Просто — центр моей ладони, туда, где бьется пульс. Нежно, будто пробовал на вкус мой страх и находил в нём что-то сладкое. Мои пальцы дрогнули, и он сжал их сильнее, не давая отстраниться.

Я чувствовала его дыхание на своей коже, и это было слишком громко для такой тишины. Слишком интимно для этого полумрака. Я хотела что-то сказать, но слова застревали в горле, потому что единственное, что имело значение сейчас, не требовало слов.

Он отпустил мою руку, но не отошёл. Наши лица были в нескольких сантиметрах, и я видела, как расширены его зрачки, как вздрагивают ресницы, когда он моргает.

— Знаешь, — прошептал он, и его голос был низким, почти хриплым, — я ужен говорил, что я скучал.

— По адреналину? — спросила я.

— По тебе, — ответил он.

Я не знала, что ответить и поэтому ничего не сказала. Просто положила голову ему на плечо и закрыла глаза. Он обнял меня — крепко, так, что я почувствовала тепло даже сквозь свою дурацкую форму и его пиджак.