STAY ALIVE

Эпиграф: «Звёзды видят всё: и тайные поцелуи, и невысказанные обещания, и страх, который мы прячем даже от самих себя»
Саундтрек: «Friends» — Chase Atlantic

Дженни

Тепло от глинтвейна и общая бестолковая радость медленно рассеивались, уступая место пронизывающему холоду, который пробирался сквозь тонкую ткань моего платья и легкий бушлат. Я наблюдала, как наши разгоряченные смехом и возней друзья потихоньку расходятся по саду — Чимин и Лалиса куда-то потащили Тэхёна, наверняка снова что-то взрывать или, что более вероятно, искать остатки того самого торта, Джису с невозмутимым видом последовала за ними, словно отправляясь на очередное светское раули, а не на импровизированную студенческую вечеринку. И только тогда мы с Юнги, стоявшие чуть в стороне, окончательно осознали, что Чонгук и Чеён бесследно испарились.

Чимин, заметив наши взгляды только громко фыркнул и подмигнул нам с таким видом, будто был посвящен в какой-то великий секрет.

— Не ищите голубков! — прокричал он, уже удаляясь. — Наши Ледяной Принц и его Снежная Королева, вероятнее всего, отправились решать судьбы миров в более уединенной обстановке! Не мешайте дипломатии!

Мы не стали их искать. Все и так было понятно. Вместо этого я, наконец, сдалась под натиском холода и опустилась на холодную каменную скамейку под голыми ветвями старого клена. Камень мгновенно отнял остатки тепла, и я сжалась, пытаясь согреться.

Рядом раздалось знакомое, раздраженное ворчание.

— Чёрт, Дженни, ну кто вообще зимой надевает такое? — Юнги плюхнулся рядом, с силой потирая руки. Его пальцы были красными от холода. — Платье с разрезом до небес. Гениально. Тебе враги сквозняки проплатили?

Его голос был грубоват, как всегда, но в этой грубости сквозь привычный сарказм пробивалась знакомая, уставшая нота. Та самая, что появлялась, когда он волновался, но не хотел этого показывать.

— А ты, как всегда, в своей роли главного критика моего гардероба, — парировала я, но без привычной остроты. Голос звучал ровно, почти устало. — Может, просто предложишь свой пиджак, вместо того чтобы констатировать очевидное?

Он фыркнул, но не стал ничего предлагать. Мы сидели в тишине, и эта тишина была густой, тяжелой, налитой воспоминаниями, которые я обычно тщательно запирала в самом дальнем уголке сознания.

Год назад мы с ним были парой на протяжении двух лет. Начали встречаться, когда нам было по пятнадцать. Тогда все было проще и одновременно сложнее. Наши «свидания» представляли собой совместное выполнение домашних заданий, украдкой съеденные пончики в библиотеке и споры о всем на свете, от философии до последнего эпизода дорамы. Друзья смеялись над нами, называли «вечно ругающимися женихом и невестой», но для меня это никогда не было шуткой. Я всегда любила Юнги. Любила его острый, колючий ум, его скрытую нежность, которую он проявлял лишь наедине, его упрямство и его странное, смешное желание меня защищать, даже когда я в этом не нуждалась. Я знала — ближе и роднее его я не встречу. Он был моей второй половинкой, моим отражением, таким же ершистым и неуступчивым.

А потом мы разрушили все это. Мы просто были двумя идиотами. Двумя гордыми, эмоциональными идиотами, которые в пылу очередного, уже не помню из-за чего вспыхнувшего, спора наговорили друг другу такого, что обратной дороги не осталось. Мы расстались. Резко, болезненно и по-глупому.

И вот сейчас, спустя год, судьба — или упрямство Чонгука, собравшего нас всех в одну команду, — снова столкнула нас лбами. И за эти месяцы совместных расследований, ночных бдений, ссор и редких моментов единства я с ужасом и облегчением поняла — ничего не прошло. Ничего не забылось. Все те чувства, что я так старалась похоронить, были живы. Они просто ждали своего часа.

Я смотрела на него, пока он, нахмурившись, разглядывал свои замерзшие пальцы, и позволила маске сарказма и безразличия упасть. Я смотрела без укора, без злости. Просто смотрела, видя перед собой не того язвительного соперника, с которым мы постоянно спорили, а того самого мальчика, с которым когда-то делилась своими самыми глупыми мечтами.

Он почувствовал мой взгляд. Всегда чувствовал. Его ворчание резко оборвалось. Он медленно поднял голову, и его темные глаза встретились с моими. И в них не было ни насмешки, ни раздражения. Я увидела в них то же самое, что кипело и во мне — целую бурю из тоски, сожаления, невысказанных слов и той самой, знакомой до боли, привязанности, которую невозможно было вырвать с корнем. И еще — стыд. Стыд за ту глупую, ненужную гордость, что украла у нас целый год.

Мы сидели так несколько минут, не произнося ни слова. Звуки праздника доносились до нас приглушенно, словно из другого измерения. Холод уже не имел значения.

Существовали только мы двое и это тягостное, щемящее молчание, в котором было больше смысла, чем в тысячах наших колкостей.

Потом Юнги тихо вздохнул. Его голос, когда он заговорил, был непривычно мягким, без привычной стальной оправы.

— Видимо, — произнес он, глядя куда-то мимо меня, в темноту сада, — нам тоже надо отойти.

Он не уточнил, куда. Я восприняла это как, факт, подтверждающий, что мы не можем больше просто сидеть и делать вид, что между нами ничего нет. Что эта скамейка, этот сад, эти призраки прошлого — все это требует какого-то решения. Или, по крайней мере, разговора.

Я молча кивнула, не в силах вымолвить ни слова. Он поднялся и, не глядя на меня, медленно пошел прочь от шума и огней, подальше от темного, безмолвного сада. И через мгновение, сердцем понимая, что иначе нельзя, что этот шаг нужно сделать, я встала и пошла за ним.

Мы молча прошли по пустынным, погруженным в ночь коридорам академии. Шаги отдавались эхом, нарушая гробовую тишину, и каждый звук казался невероятно громким. Он не смотрел на меня, я — на него, но напряжение между нами было таким плотным, что его можно было резать ножом. Он резко толкнул дверь в общую комнату Драконов, и мы вошли внутрь.

Для меня, да, наверное, и для девочек, эта комната стала за последние месяцы роднее, чем наши собственные стерильные спальни. Здесь мы могли быть собой. Или, как сейчас, перестать притворяться.

Дверь с глухим стуком захлопнулась за моей спиной, и этот звук словно сорвал какой-то предохранитель во мне. Я сделала шаг вперед, готовая наконец высказать все, что копилось все эти долгие, мучительные месяцы.

— Послушай, Юнги, — мой голос прозвучал резко, срываясь. — Этот год... и то, что я снова ошиваюсь с вами... и наше прошлое...

Я не успела договорить. Он стоял ко мне спиной, его плечи были напряжены до предела, а кулаки сжаты так, что костяшки побелели. И в тот момент, когда мои слова повисли в воздухе, он резко, почти молниеносно, развернулся.

Он налетел на меня, как ураган, его руки вцепились в мои плечи, а губы грубо, почти жестоко, захватили мои. В этом поцелуе была вся накопленная за год ярость, тоска, обида и та самая, невыносимая, не умершая любовь. От этого внезапного, животного напора у меня подкосились колени, и мир поплыл. Все тело затряслось от мощного, предательского разряда, прошедшего от губ до самых пяток.
Оно кричало, что ждало этого. Ждало отчаянно, все это время, даже когда мой разум яростно отрицал это.

Мы стояли, сцепившись в этом яростном поцелуе, дыша друг в друга, и мои пальцы впились в его смокинг, притягивая его еще ближе, будто боялась, что он исчезнет, если отпустит. Потом его руки задвигались с той же грубой, нетерпеливой страстью. Он стащил с меня бушлат, он упал на пол с глухим стуком. Мои пальцы тут же потянулись к его пальто, к пиджаку, срывая пуговицы, отбрасывая все это прочь. Нам мешала любая преграда, любая ткань между нами.

Мы дышали, как загнанные звери, наши губы, языки были в непрекращающемся, яростном танце. Это было больно, сладко, невыносимо и единственно возможно. И тогда, не размыкаясь, он силой, почти подняв меня, толкнул меня назад. Я отлетела на низкий кожаный диванчик, стоявший в центре комнаты, и он рухнул на меня сверху, не давая опомниться, не давая передышки, его вес, его тепло, его вкус заполнили все мое существо, стерев прошлое, будущее и оставив только жгучее, неистовое настоящее.

Черех несколько минут на мне не осталось не намёка на одежду. Я прижималась к нему всем телом, чувствуя жар, исходящий от него. Я скользила руками от его головы вниз к спине, а Юнги покусывал мои губы от нарастающего желания. От каждого покусывания я врезалась ногтями в спину Юнги, оставляя на ней небольшие красные полосы.

Я оторвалась от губ и снова заглянула в его глаза. Они черные, с горящим желанием, поблескивающие из-под прикрытых ресниц.

Юнги перевернул меня на спину и начал рисовать дорожку на моей спине языком, медленно опускаясь к пояснице и бедрам, остановившись там. Я томно выдохнула, требуя продолжения. Брюнет игриво куснул меня за бедро и следом поцеловал то же место. Из меня вырвался требовательный стон, и он, не заставив меня ждать, проник языком между бедер, заставив мою голову взорваться тысячами искр от наслаждения. Я выгнула спину, приподняв бедра, и Юнги, воспользовавшимся этим, проник языком внутрь между ними, породив новые всплески наслаждения. Рукой он нежно начал ласкать мой клитор, проник в меня одним пальцем и нежно двигал им по влажным и горячим стенкам, распаляя меня, заставляя стонать в исступлении. Мин прибавил второй палец, и уже настойчивей ласкал мою плоть. Он, почувствовав мое напряжение внутри, нащупал и задел самую чувствительную точку во мне. Я взвыла и дернулась, все напряжение мгновенно разрядилось волной, прошедшей от головы до пят, вернувшись безумной волной в низ живота и пронзая меня безумным оргазмом. Я вырывалась из его объятий, но он продолжал меня ласкать, не давая оргазму утихнуть, я извивалась и стонала, путаясь в своем сознании и теряясь между его языком и пальцами, мир мешался, оставляя лишь эйфорию и безумие...

Наконец, я обмякла и застыла на подушках, не в силах вернуть свой разум на прежнее место, он все еще витал где-то далеко от меня, оставляя нежиться в волнах удовольствия. Я скорее почувствовала, чем увидела, что он лег рядом, и, смочив свои пальцы об меня, водил ими по моему животу и соскам.

Но Юнги не дал мне отдышаться, и его пальцы снова проникли в меня.

Я опустила руку вниз, к его бедрам, нащупав горячий пульсирующий бугорок, сжала его. Почувствовав, как он откликнулся, я медленно запустила руку под его брюки. Юнги замер в ожидании, даже его пальцы замедлили ласки между моих ног. Я нащупала горячую плоть и нежно обхватила его член пальцами, почувствовав влагу.  Юнги был возбужден, член подрагивал в моей ладошке, трепетно ожидая ласк. Одной рукой я стянула с него брюки, затем боксеры и медленно провела пальцами по головке.

Юнги откинулся на подушки, предвкушая мои ласки. Я, оправдывая его ожидание, медленно спустилась языком от его губ по груди к бедрам. Задерживаюсь на животе, спускаясь поцелуями вниз. Мои губы коснулись головки, и я увереннее опустила голову, углубляясь. Я чувствую вкус его сока, и мой разум омрачается. Я и не подозревала, что этого так сильно мне не хватало. Я хотела продолжить, но Юнги остановил меня, подняв мою голову.

Я села ему на колени, провела руками по плечам, целуя, слегка касаясь кончиком языка его верхней губы. Такой неповторимый, манящий вкус, я стала целовать его шею влажными губами.

Я повалила его на диван и села сверху, целуя грудь, живот, взяла его руку и просунула себе под трусы. Его нежные, умелые руки ласкали меня всю, сжимая ягодицы. Юнги провел влажными пальцами по моим соскам, легонько теребя их, и сдерживать стоны стало в разы сложнее.

Он резко перевернул меня вниз, вновь возвышаясь надо мной. Начал спускаться вниз, смотря мне в глаза. Смущения не было совсем. Я всегда была открыта перед ним. И только перед ним.

Я развожу ноги, Юнги целует мой живот, бёдра, пальцы раздвигают мои половые губы, касаясь острым кончиком языка, посасывает, потом более ритмично и настойчиво скользит по всей расщелине. Я метаюсь в этой горячке, выгибая спину и постанывая. Я не могу не стонать, сейчас я хочу кричать. Но это чертова академия, к тому же комната Драконов. Завтра мне точно будет стыдно, но сейчас я хватаю верные волосы Юнги и прижимаю его к себе сильнее, от чего его язык ускоряется. Я выгибаюсь в спине, руками касаюсь своей груди, сжимая её сильнее.

— Я сейчас кончу, — жалким риском, вместо голоса, произношу я, чувствуя, как он усмехается.

Намёк Юнги понял. Секунд через пятнадцать, я кончаю от его ласк, содрогаясь в сладостном экстазе.

Мы меняемся местами, Юнги ложится на спину, я снова сажусь сверху, будучи уже настолько влажной, а он таким твердым, что возбуждение затмевает рассудок.

Я резко насаживаюсь на него на всю длину. Юнги поглаживает мою спину, а я чувствую эти касания настолько утрировано, что закатываю глаза.

Пальцы Юнги касаются моего клитора, начиная нежно надавливать на него, пока я ускорять прыгаю на его члене.  От этого ощущения, я теряю контроль над собой,  мои стоны и частое дыхание Юнги смешиваются воедино.

Его покрытое тело испариной, такое горячее. Запах секса будоражит кровь.

Через пару минут я ускорилась как могла, насаживаясь на член Юнги во всю длину. Он грубо обхватил мою задницу, сдавливая так, что точно останутся синяки. Держать себя уже не было сил, мои стоны превращались в крики. Он приложил ладонь ко рту, замыкав его.

— Тише, моя, — от этих слов я закатила глаза. Все наши отношения, Юнги называл меня «моя». Иногда я забывала, как меня зовут, потому что иначе он ко мне не обращался.

Он чуть приподнялся, шевеля бедрами в такт моим, и через несколько секунд достал член, заканчивая на свой пиджак.

Господи...

Я упала на диван полностью без сил. Через секунду Юнги сделал то же самое.

Тишина.

Она была густой, тяжелой, но совершенно иной, чем та, что висела между нами в саду. Та была напряженной, колючей, полной невысказанных слов и обид. Эта была мягкой. Усталой. Налитой теплом наших тел и ровным, постепенно успокаивающимся дыханием.

Я лежала на спине, глядя в потолок, в темноту, где угадывались лишь смутные очертания полок с книгами и трофеями. Воздух в комнате пахнет теперь по-другому. Не только кожей и деревом. Он пахнет нами. Сладковатым запахом кожи, секса, пота и чего-то неуловимого, что было чистым, обнаженным Юнги. И мной.

Внутри царил странный, почти нереальный покой. Как после бури. Все те эмоции, что клокотали во мне все эти месяцы — ярость, тоска, обида, невыносимая жажда — куда-то ушли. Выплеснулись в той безумной, отчаянной близости. Осталась лишь пустота. Как чистый лист после пожара.

Мое тело чувствовало себя иначе, как будто мне оно не принадлежало. Расслабленным, тяжелым, приятно одеревеневшим. Мышцы ныли от напряжения, кожа под плечом горела там, где он слишком сильно впился пальцами, а на губах все еще стоял его вкус — острый, знакомый, его. И где-то глубоко внутри теплилось слабое, стыдливое эхо недавнего удовольствия, заставлявшее меня сжиматься при воспоминании.

Я украдкой повернула голову. Он лежал на боку, спиной ко мне, но я знала, что он не спит. Напряжение в его спине, слишком ровное дыхание выдавали его. Он чувствовал мой взгляд. Всегда чувствовал.

И тут нахлынули мысли. Что мы наделали? Это был не вопрос паники. Скорее констатация. Мы перешли черту. Стерли все условности, все защиты, которые так тщательно выстраивали этот год. Мы снова стали Юнги и Дженни. Теми, кто знает друг друга наизусть, до самых потаенных, темных уголков души.

И от этого было одновременно страшно и спокойно. Как будто что-то сломанное внутри встало на свое место с тихим, едва слышным щелчком. Ненадолго ли? Навсегда ли? Я не знала. Не хотела думать.

Он пошевелился. Сделал глубокий, прерывистый вдох, будто собираясь что-то сказать. Его плечи напряглись еще сильнее. Я замерла, ожидая. Колкость? Шутку? Признание? Отговорку?

Но он лишь тихо выдохнул и снова замер. Слова были не нужны. Они все уже были сказаны нашими телами.

Тишина растягивалась, становясь все более звенящей. Я перебирала в голове слова, фразы, вопросы, но все они казались неправильными, фальшивыми, слишком громкими для этой хрупкой реальности, что установилась между нами.

«Что теперь?» — звучало как обвинение. «Мы снова вместе?» — как требование. «Это ошибка?» — как предательство по отношению к только что пережитому.

— Юнги... — наконец сорвалось с губ шепотом, больше похожим на выдох.

— Не надо, — его голос прозвучал приглушенно, из глубины подушки. — Не надо ничего говорить.

— Но мы должны... — я попыталась настаивать, чувствуя, как паника снова подступает. Мы не могли просто лежать и делать вид, что ничего не произошло. Не могли.

— Должны что? — он перевернулся на спину, уставившись в потолок. Его профиль в полумраке был резким и уставшим. — Обсудить наши «перспективы»? Составить план? Мы всегда были дерьмовыми в планировании, Дженни. Особенно когда дело касалось нас.

Факт.

— Год назад... — начала я, но он резко перебил.

— Год назад мы были идиотами. Сейчас, возможно, мы еще большие идиоты. — Он провел рукой по лицу. — Ничего не изменилось. Мы все те же два упрямых дурака, которые... — он замолчал, подбирая слова, и его голос вдруг смягчился, потерял привычную сталь, — ...которые слишком привыкли дышать одним воздухом, чтобы нормально существовать порознь.

От этих слов у меня внутри что-то дрогнуло и расправилось, как смятый лист бумаги.

Я повернулась к нему, опершись на локоть. В полумраке наши взгляды встретились, и в его глазах не было ни сарказма, ни защиты. Только та же усталая, безграничная ясность, что жила теперь и во мне.

— Значит... — я не стала договаривать.

— Значит, видимо, да, — он закончил за меня, и уголок его рта дрогнул в едва заметной, почти нерешительной улыбке. — Чёрт возьми.

И в этот момент последние остатки напряжения покинули мое тело. На смену им пришло спокойствие — глубокое, всеобъемлющее, такое, которого мне не хватало целый год. Оно разлилось по жилам теплой, тяжелой волной, смывая следы старых обид и страхов. Все встало на свои места.

Я опустила голову ему на плечо, и он не оттолкнул меня. Его рука медленно, почти неловко, легла мне на талию.

— Боже, — тихо прошептала я, и в голосе прозвучал смешок. — Как мы им это расскажем?

Юнги фыркнул, и его грудь вздрогнула под моей щекой.

— О, это будет эпично. Мне уже жалко Чимина. С его восприимчивостью, у него будет разрыв сердца.

— А Лалиса... — я закатила глаза, представляя это. — Она будет кричать «я же говорила!» и требовать, чтобы мы назвали ее свахой.

— А Чонгук... — Юнги замолчал, и я почувствовала, как он улыбается. — Чонгук просто скажет: «Наконец-то. А то надоели уже». И будет прав.

Мы лежали и тихо смеялись, представляя реакцию наших друзей, и это было так нормально.

— Я им, вообще-то, никогда не рассказывала, что мы с тобой раньше встречались, — призналась я. — Для них ты всегда был просто Юнги. Язвительным придурком.

Он замер на секунду, а потом его тело затряслось от беззвучного смеха.

— О, боже. Ну девочки ладно, пацаны это другое. Я как раз думал, как теперь смотреть в глаза парням. Они же будут ржать надо мной до конца учебы. «Юнги, тот самый крутой и невозмутимый, сломался и вернулся к своей бывшей». Это будет хуже любого провала на покере.

— Сломался? — я подняла бровь, хотя он этого не видел.

— Ну да, — он вздохнул с преувеличенной скорбью. — Мои стены безнадежно разрушены. Мне придется ходить с табличкой «Слабак».

Я рассмеялась, прижимаясь к нему боиже. Это было наше старое, привычное болото, но теперь в нем не было яда. Теперь в нем был дом.

— Знаешь что? — прошептала я. — Пусть ржут.

— Ага, — он согласился, и его пальцы легонько сжали мой бок. — Пусть.

— А школьная жизнь запоминающаяся, да? — усмехнулась он, повернувшись ко мне.

— Ты про что именно? — я нахмурилась.

— Моя, ты что? — засмеялся он, опуская руку ниже живота.

— Черт, я поняла! — я заверещала, собирая ноги вместе.

— Ну-у-у...

Да, мы извращенцы.