STAY ALIVE

Эпиграф: «Роскошь — это всего лишь ширма, за которой прячутся самые острые кинжалы»
Саундтрек: «Arcade» — Duncan Laurence

Академия преобразилась до неузнаваемости, будто сдернули с нее серую вуаль повседневности и обнажили истинное, роскошное и холодное лицо. Везде, куда ни бросишь взгляд, мерцали тысячи огней гирлянд, переплетенных с зелеными гирляндами хвои, от которых воздух гудел терпким, смолистым ароматом, смешанным со сладковатым душком воска от огромных канделябров, установленных вдоль стен. Высокие зеркала в золоченых рамах отражали это сияние, умножая его до ослепительного, и под ногами мягко пружинил толстый красный ковер, заглушавший шаги и создававший ощущение нереальности происходящего. Будто мы все стали актерами в чужом, слишком пышном спектакле. Повсюду стояли ледяные скульптуры — лебеди, драконы, герб академии — и они переливались в свете люстр, словно вырезанные из гигантских алмазов, хрупкие и безжалостно красивые.

Костюмерная академии напоминала арсенал перед решающим сражением, где вместо оружия мы выбирали доспехи из бархата, шелка и парчи. Я долго стояла перед зеркалом, разглядывая свое отражение в бордовом платье в пол, которое облегало стан, как вторая кожа, а потом ниспадало мягкими складками, и ткань была такой тяжелой и плотной, что каждый мой шаг отдавался в теле солидной серьезностью. Оно было безупречным, дорогим, подаренным самой директрисой Кан — молчаливым напоминанием о том, в чьей власти я нахожусь, и каждый шов, каждая складка казались мне частью этой изощренной ловушки.

Джису возникла рядом, как темно-синее видение в платье цвета полночного неба, строгом и безупречном, с высоким воротником и длинными рукавами, скрывавшими ее изящные запястья, и только легкий шелест шелка выдавал ее присутствие. Она была воплощением аристократической сдержанности, и ее спокойствие действовало на меня умиротворяюще, как бальзам.

— Идеально, — сказала она тихо.

— Цвет тебе к лицу, — подмигнула я.

Лалиса ворвалась в наше уединение, как вихрь, в черном пышном платье с открытыми плечами и юбкой, которая колыхалась вокруг ее ног, словно живая. Оно было дерзким, немного театральным, и идеально ей подходило.

— Ну как? — она покрутилась перед зеркалом, заставляя ткань взметнуться. — По-моему, я сращу наповал. Хотя, учитывая компанию, лучше бы сражалась.

— Разве в черно можно? — спросила я.

Лиса театрально закатила глаза, подошла ко мне и обняла за плечи.

— Милая, я все правила академии вертела на-а-а... — Джису резко закрыла ей рот ладонью.

— Спасибо, мы поняли. Ты супер, — пропищала Джису и мы втроем засмеялись.

Последней появилась Дженни, и ее появление заставило нас замолчать. Ее бордовое платье с высоким разрезом, обнажавшим длинную стройную ногу, было воплощением опасной элегантности. Оно было простым по крою, но в этой простоте таилась такая уверенная, почти вызывающая сексуальность, что дыхание перехватывало. Она поймала мой взгляд и едва заметно улыбнулась уголком губ, будто говоря: «Да, я знаю».

Драконы, как мы узнали, должны были появиться позже, в своих парадных черных смокингах с алыми галстуками — униформа, подчеркивающая их единство и статус.

***

И вот мы стояли вчетвером у высоких резных дверей главного холла, за которыми лилась торжественная музыка и слышался сдержанный гул десятков голосов. Воздух перед входом был густым от смешанных ароматов духов, тревоги и предвкушения. Мы молча переглянулись, и в этом взгляде было все: страх, решимость, и обещание стоять друг за друга.

Я чувствовала, как под тяжестью бархата учащенно бьется сердце, а в горле стоит холодный ком. Сегодня вечером здесь будет он — отец Чонгука. И Новый год, этот праздник надежд и новых начинаний, мог в его руках превратиться в идеальное оружие, в ширму, за которой можно будет нанести удар, такой изящный и незаметный для посторонних глаз, но для нас — смертельный. Он мог все испортить для нас. Для нашего хрупкого, едва зародившегося заговора. Для того огонька, что теплился между мной и Чонгуком, несмотря на все стены, что мы воздвигли.

Лалиса тихо вздохнула и выпрямила плечи.

— Ну что, девочки, — прошептала она, и в ее голосе привычная бравада боролась с неподдельным страхом. — Поехали на арену.

Джису кивнула, ее лицо было спокойным, сига ровная, а подбородок поднят. Но все мы переживали одинаково.

— Помни, мы просто ученики на празднике. Улыбайся. Все остальное — потом.

Я сделала глубокий вдох, чувствуя, как бархат платья прилипает к вспотевшей спине, и кивнула. Двери перед нами медленно распахнулись, впуская нас в сияющий, полный скрытых угроз мир официального приема.

***

Холл, в который мы вошли, был похож на гигантскую ледяную шкатулку. В первую секунду я ощутила себя в мультике Дисней. Высоченные потолки тонули в полумраке, откуда свисали хрустальные люстры, каждая — размером с автомобиль. Стены были задрапированы темно-синим бархатом, на котором серебром были вышиты гербы академии и её самых влиятельных семей, а вдоль них тянулись бесконечные столы, ломившиеся от еды.

Я скользнула взглядом по яствам, и желудок сжался не от голода, а от осознания, на чьи деньги это все было выставлено.

Фаршированные трюфелями фазаны, застывшие в изящных позах. Пирамиды из устриц, блестящих, как жемчуг. И в центре всего — огромный ледяной фонтан, из которого струилось игристое вино. Это была еда не для утоления голода, а для демонстрации власти, и каждый кусок, казалось, шептал: «Смотри, что мы можем себе позволить. Смотри и помни свое место». Я поёжилась.

Толпа учеников гудела, как растревоженный улей. Они толпились группами, сверкая нарядами, их лица были оживлены и полны предвкушения настоящего праздника, того, что начнется позже, в зимнем саду. Они смеялись, сплетничали, бросали украдкой взгляды на почетных гостей — мужчин в строгих смокингах и женщин в платьях от самых дорогих брендов. Они ждали веселья, фейерверков, тайных поцелуев в темных уголках. Они не знали, не чувствовали того ледяного страха, что сковал мне душу.

— Боже, смотрите на директрису, — Лалиса ткнула меня локтем в бок, прерывая мой мрачный поток мыслей. — Она там проверяет микрофоны с таким видом, будто обезвреживает бомбу. «Так-так, частота 103.7... Нееет, вражеские голоса прорываются!»

Дженни фыркнула, прикрыв рот рукой.

— Она не обезвреживает, она готовится к своему коронному номеру — «Полчаса о моральном облике молодежи под аккомпанемент скрипа зубов аудитории».

— Главное, чтобы в этот раз не начала показывать диаграммы успеваемости, — добавила Джису с мертвой панорамной улыбкой, глядя в противоположную сторону. — В позапрошлом году Чимин заснул и храпел в такт её речи.

Мы зашипели от смеха, пряча лица, и на мгновение страх отступил, оттесненный этой короткой, такой нужной передышкой. Но передышка закончилась быстро.

К нам, рассекая толпу, как торпедный катер, подлетела Ким Дахён — одна из самых активных студенток, вечно организующая все мероприятия, с лицом, пылающим от важности и стресса.

— Вы тут стоите! — выпалила она, хватая меня за рукав. — Ваши места уже готовы! Всех стипендиатов и отличников рассаживают в первых рядах! Пойдемте быстро, сейчас гости начнут выходить!

И, не дав нам опомниться, она потащила нас за собой, лавируя между гостями и однокурсниками. Мы пробирались через весь зал, и мне казалось, что сотни глаз следят за нами, за нашими платьями, за нашей неуверенностью. И вот мы у цели — несколько рядов стульев, расставленных перед небольшой, но возвышенной сценой, где уже стояли микрофоны и герб Ханул.

Прямо перед сценой.

Сердце упало и забилось где-то в районе каблуков. Здесь, в первом ряду, мы будем как на ладони. Здесь он будет стоять — отец Чонгука, и его холодный, всевидящий взгляд будет скользить по нашим лицам, ища слабину, страх, вину. Я машинально села на указанное место, чувствуя, как бархат кресла холоден, как лед.

«Дыши, Чеён, просто дыши, — твердила я себе мысленно, сжимая ткань платья так, что костяшки побелели. — Ты просто старшеклассница. Ты здесь, чтобы послушать речи. Ничего больше». Но рациональные доветы тонули в море паники, которая поднималась внутри, угрожая затопить все. Этот Новый год, который должен был стать праздником, пах для меня теперь только опасностью и холодным металлом микрофонов, в которые вот-вот начнут говорить те, от кого зависели наши судьбы.

Тот глоток воздуха, которого мне не хватало в этой удушающей атмосфере притворства и страха, пришел неожиданно — с громким, беззаботным смехом, ворвавшимся в зал из распахнутых дверей. Я обернулась, и сердце дрогнуло, а потом забилось чаще, но уже по другой причине.

В дверях стояли Драконы. Все четверо. Чонгук, Тэхён, Юнги и Чимин — в своих идеальных черных смокингах с алыми галстуками, но ведя себя так, будто они только что вернулись с тайной вечеринки, а не готовились к официальному приему. Они громко смеялись над чем-то, что сказал Чимин, и в их позах, в их расслабленных улыбках не было и тени того напряжения, что сковало меня. Они выглядели беззаботными. Как будто не было ни расследования, ни угроз, ни того момента, когда Чонгук не встретит с минуты на минуту своего отца-деспота.

Я не смогла сдержать улыбку, почувствовав, как камень спадает с души. Рядом Лалиса фыркнула, а Дженни покачала головой, но и на их лицах появились улыбки.

Чонгук заметил меня почти мгновенно. Его взгляд скользнул по залу и остановился на мне. Улыбка не слетела с его лица, но изменилась — стала мягче, глубже, и в его глазах вспыхнуло что-то теплое, узнающее. Что-то, что заставило мое сердце сделать сальто.

Наше молчаливое общение прервал Чимин, который с игривым хрюканьем дал Чонгуку легкого поджопника, подтолкнув его вперед.

— Перестань пялиться, как влюбленный тюлень, и идем уже! — провозгласил он, и его голос громко прозвучал в зале.

Разразился новый взрыв смеха, уже от всей четверки, и они направились к нам, к своим местам, которые, как я теперь увидела, были расположены прямо рядом с нашими. Их приближение ощущалось как прилив свежего ветра, сметающего паутину моих тревог.

Директриса Кан, стоявшая у сцены, смерила их ледяным взглядом, и ее тонкие губы сжались.

— Уважаемые Пак Чимин и Чон Чонгук, — ее голос прозвучал, как удар хлыста, резко и неприятно. — В этом зале принято вести себя подобающе. Учтите это.

Чимин обернулся к ней с самой невинной улыбкой, какую только можно представить.
дд
— Конечно, мисс Кан. Мы просто вдохновляемся торжественностью момента. Прямо как вы, когда проверяли проводку. Такой профессиональный энтузиазм!

Его слова были произнесены сладким тоном, но в них явно сквозило: «Нам плевать на вас и ваши замечания». Лалиса, Дженни и я фыркнули одновременно, не в силах сдержаться.

Директриса побледнела от ярости.

— Девушки! — ее шипение было адресовано нам. — И вы тоже! Приличные девушки не хохочут, как горничные!

Мы прикусили губы, изображая раскаяние, но как только она отвернулась, наши плечи вновь затряслись от беззвучного смеха. Это было неподконтрольно. Иногда я не понимаю, как такая женщина может вселять в нас страх.

Пока Драконы рассаживались, произошла небольшая, почти незаметная для посторонних глаз стычка. Чонгук, с притворной неловкостью, подсел на место, которое, по всей видимости, предназначалось Юнги, и оказался прямо рядом со мной. Юнги лишь покачал головой с преувеличенным вздохом и безропотно переместился на соседний стул.

— Прости, старик, — тихо бросил Чонгук, наклоняясь ко мне так близко, что я почувствовала запах его одеколона — холодный, с древесными нотками. — Место показалось стратегически более выгодным для наблюдения за архитектурными особенностями зала.

Его губы почти коснулись моего уха, и по спине пробежали мурашки.

— Каким именно? — так же тихо спросила я, глядя перед собой и стараясь, чтобы голос не дрожал. — Люстрами? Или, может быть, узорами на паркете?

— О, нет, — он откинулся на спинку стула, и его плечо на секунду коснулось моего. — Мне отсюда открывается куда более интересный вид.

Я рискнула посмотреть на него. Он улыбался своей обычной, слегка насмешливой улыбкой, но в его глазах плясали чертики.

— Надеюсь, он того стоит. А то Юнги выглядит так, будто готов тебя придушить за нарушение протокола рассадки.

— Пусть попробует. У меня, как выяснилось, очень чуткий телохранитель, — он кивнул в сторону Тэхёна. Потом его взгляд снова стал серьезным, и он добавил, почти беззвучно: — Ты сегодня неотразима. Бордовый — твой цвет.

От этих слов у меня перехватило дыхание.

— Спасибо, — прошептала я, чувствуя, как заливаюсь краской. — А ты прямо как злодей из дешевого романа, который вот-вот совершит что-то непоправимое.

— О, я уже совершил, — его губы изогнулись. — Украл лучшее место в зале. И, кажется, чье-то внимание. Надеюсь, владелец не станет предъявлять права собственности.

— Может, и станет, — парировала я. — Если цена будет достаточно высока.

— Я люблю риск, — его взгляд упал на мои губы, и на мгновение в воздухе повисло невысказанное напряжение, густое и сладкое, как мед. — Особенно когда на кону что-то ценное.

В этот момент заиграла торжественная мелодия, заставив нас вздрогнуть и отодвинуться друг от друга. Директриса Кан с величавым видом поднялась на сцену. Музыка стихла, и в зале воцарилась напряженная тишина, нарушаемая лишь шепотом и шелестом платьев.

— Дорогие студенты, уважаемые гости, преподаватели... — ее голос, холодный и отточенный, понесся по залу.

Я откинулась на спинку стула, делая вид, что слушаю, но ее слова долетали до меня обрывками, тону в потоке моих мыслей. Она говорила о традициях, о достижениях, о будущем. Каждое ее слово было лживым фасадом, за которым скрывались исчезновения, эксперименты и страх. Она говорила о «сильных духом», имея в виду тех, кто выжил в ее лабораториях, о «будущем лидеров», подразумевая тех, кого Ханул готовил быть своими марионетками.

«Наши студенты — это гордость академии...» — а студенты умирают и пропадают.
«Мы стремимся к инновациям...» — инновациям в области контроля над сознанием.
«Сегодня с нами те, кто определяет будущее...» — будущее, построенное на костях и сломанных судьбах.

Я смотрела на ее бесстрастное лицо, на ее идеально уложенные волосы, и ненавидела ее. Ненавидела за то спокойствие, с которым она лгала, за ту власть, которую она олицетворяла. И в конце своей речи она плавно подвела к тому, ради чего все здесь и собрались.

— И сегодня, в этот особенный вечер, я хочу представить вам тех, чья поддержка и видение помогают нам двигаться вперед. Наших почетных гостей...

Мое сердце заколотилось с новой силой. Сейчас она назовет его имя. Отец Чонгука.
Директриса Кан сделала паузу, окидывая зал ледяным взглядом, прежде чем произнести следующие слова с подобострастной улыбкой, которая никогда не достигала ее глаз.

— С огромной честью представляю наших дорогих гостей, — ее голос зазвучал почти слащаво. — Госпожу Сон Соён, чье дальновидное инвестирование в самые трудные времена позволило этим стенам подняться и стать тем великим учреждением, которым они являются сегодня.

Из-за кулис вышла элегантная пожилая женщина в строгом платье графитового цвета. Ее движения были размеренными, а лицо выражало спокойную уверенность человека, привыкшего к власти.

— Благодарю вас, — ее голос был тихим, но уверенным, и микрофон донес каждое слово до самых дальних уголков зала. — Когда-то я увидела в этом проекте не просто здание, а будущее. Будущее, где будут закладываться основы для новых поколений лидеров. Я горжусь, что смогла внести свой вклад в это начинание и наблюдать, как семя, посаженное много лет назад, приносит такие впечатляющие плоды. Академия Сонхва — это не просто школа, это наследие. И я рада быть частью этого наследия.

Она коротко поклонилась под аплодисменты и отошла в сторону.

— А теперь, — продолжила директриса, — господин У Сухо, чья компания «Премьер-Провижн» обеспечивает нашу академию самым качественным и современным питанием, заботясь о здоровье и благополучии наших студентов.

К микрофону подошел полный мужчина с добродушным лицом, но хитрыми глазками.

— Спасибо, спасибо! — он начал с широкой улыбкой. — Для меня большая честь вносить свой, пусть и небольшой, вклад в такое великое дело. Здоровый дух, как известно, обитает в здоровом теле! И мы в «Премьер-Провижн» делаем все, чтобы тела — и духи! — наших будущих лидеров были в наилучшей форме! — Он самодовольно оглядел зал. — Желаю всем приятного аппетита и успехов в учебе!

Его речь, простая и незатейливая, также была встречена аплодисментами. Но затем директриса выпрямилась, и ее голос приобрел почтительный, почти благоговейный тон.

— И наконец, человек, чья поддержка и руководство являются столпом не только нашей академии, но и всего будущего, которое мы строим. Председатель совета директоров корпорации Ханул, господин Чон Лисан.

Из-за кулис вышел он. Он был одет в безупречный темный костюм, и его лицо не выражало никаких эмоций. Он подошел к микрофону, его взгляд медленно скользнул по залу, на мгновение задержавшись на Чонгуке, а затем — на мне. В его глазах не было ни гнева, ни угрозы. Лишь спокойная, безраздельная уверенность в своей власти.

— Благодарю за представление. Корпорация «Ханул», основанная моим отцом, Чон Ханёлем, человеком с несгибаемой волей и безграничным видением, всегда стояла на передовой прогресса. Мы не просто строим бизнес. Мы строим будущее. И Академия Сонхва — один из краеугольных камней этого будущего.

Он сделал небольшую паузу, давая словам проникнуть в сознание слушателей.

— Мой отец, к сожалению, в силу возраста не смог присутствовать сегодня. Но его дух, его принципы — живы здесь, в этих стенах. Он верил в силу дисциплины, долга и наследия. И я горд продолжать его дело. Я благодарен каждому сотруднику Ханул, чей труд позволяет нам двигаться вперед. И, конечно, — его взгляд снова упал на Чонгука, и в нем промелькнуло нечто острое, предупреждающее, — я уверен в том, что наше наследие будет в надежных руках. Что следующий лидер будет нести те же ценности и понимать, что личные амбиции — ничто по сравнению с весом ответственности перед семьей и именем, которое ты носишь.

Он говорил ровно, но каждый его звук был наполнен скрытым смыслом, понятным лишь нам. Это был приказ. Приказ Чонгуку не сворачивать с пути, не предавать, не иметь своих «мечтаний».

Затем его взгляд плавно перешел на меня. На его губах появилась тонкая, кривая улыбка, лишенная всякой теплоты.

— И я не могу не отметить саму Академию Сонхва. Это уникальное место. Место возможностей. Где талант, усердие и скромное происхождение... — он чуть выделил эти слова, — не являются препятствием на пути к знаниям. Мы гордимся нашей программой стипендий. Мы даем шанс тем, у кого есть потенциал. — Его глаза пристально смотрели на меня, будто ввинчивались в самое нутро. — И я уверен, что каждый такой студент глубоко осознает оказанную ему честь. Что он будет использовать эту возможность во благо академии, помня, кому он обязан своим местом здесь. И, конечно, будет избегать отвлекающих факторов. Неблагодарность, — он произнес это слово мягко, но оно прозвучало громче любого крика, — это порок, который мы не поощряем.

Он стоял, глядя прямо на меня, и его улыбка казалась лезвием, приставленным к горлу. Весь зал, казалось, замер, и я чувствовала, как на меня смотрят сотни глаз. Он не угрожал открыто. Он просто напоминал мне о моем месте. О том, что я здесь лишь по их милости. И что эта милость может быть в любой момент отозвана.

Слова Чон Лисана повисли в воздухе, и на мгновение мне показалось, что я погружаюсь в ледяную воду. Холод пронзил меня насквозь, от кончиков пальцев, все еще сжимавших ткань платья, до самого сердца, которое на секунду замерло, словно парализованное этим открытым, презрительным напоминанием о моем «месте». Он смотрел на меня, и в его взгляде не было ни гнева, ни ненависти — лишь холодное, безразличное любопытство, как будто он рассматривал насекомое, которое осмелилось заползти на его идеально отполированный стол. Этот взгляд выжег во мне всё — страх, неуверенность, даже унижение. Он оставил после себя лишь пустоту, которую мгновенно заполнила новая, яростная эмоция.

Отступать уже нельзя.

Эта мысль пронеслась в голове, четкая и неоспоримая, как приговор. Да, я поставила себе цель узнать правду о матери, узнать почему она исчезала. Но сейчас это казалось таким маленьким, таким личным на фоне того, что творилось здесь. Эксперименты над учениками, сломанные судьбы, система, которая пожирала своих же детей ради власти и контроля. Мы боролись не только за память одной женщины. Мы боролись за жизни всех, кто оказался в пасти этой машины. За право иметь свое прошлое и свое будущее. За справедливость в мире, где ее не существовало.

Холод внутри сменился жаром. Горячей, пульсирующей злостью, которая разлилась по венам вместо крови. Злостью на его спокойную уверенность, на его убежденность в своей безнаказанности, на то, как он говорил о «наследии» и «долге», попирая самые основы человечности. И вместе с этой злостью пришла странная, непоколебимая уверенность.
Они должны быть наказаны.

Я выпрямила спину, чувствуя, как тяжелое бордовое платье из доспеха превратилось в мундир. Я встретила взгляд Чон Лисана. Я не улыбалась, не отводила глаз. Я просто смотрела на него, и в моем взгляде, я надеялась, он прочитал всё: нашу осведомленность, наше упрямство, нашу готовность идти до конца. Я хотела, чтобы он увидел во мне противника.

В этот момент директриса Кан, сияя подобострастной улыбкой, снова взяла слово.

— И конечно, в такой знаменательный вечер мы не можем не отметить наших лучших из лучших! Тех, кто составляет гордость не только Академии Сонхва, но и всей нашей страны! — ее голос зазвенел фальшивым восторгом. — На сцену приглашаются студенты, чьи имена известны на мировом уровне, многократные победители и призеры международных интеллектуальных соревнований, в том числе и по покеру — не просто азартной игре, а стратегии и расчету! Наши Драконы! Пусть они скажут несколько слов как представители студенчества!

Зал взорвался аплодисментами. Чимин тут же вскочил, потянув за собой Тэхёна. Юнги лениво поднялся, поправляя галстук. Чонгук же, прежде чем встать, на секунду задержал на мне взгляд. Он кивнул мне, почти незаметно. И затем он повернулся и пошел к сцене, чтобы сыграть свою роль в этом спектакле.

Драконы выстроились у микрофонов, и зал затих в ожидании. Первым к микрофону подошел Тэхён. Его пальцы поправили очки, когда он окинул взглядом зал.

— Добрый вечер, академия Сонхва. Я ученик двенадцатого выпускного класса. Моё имя Ким Тэхён. Я учусь в Сонхва уже восемь лет, — начал он, и в зале воцарилась тишина. — За это время академия дала мне доступ к бесценным знаниям. Особенно в области точных наук и анализа данных. — Он сделал искусственную паузу, позволив словам повиснуть в воздухе. Уголок его губ дрогнул в слабой, но отчетливой усмешке. — Научила видеть закономерности там, где другие видят лишь хаос. Распознавать скрытые связи, находить правду в самых неожиданных местах. И ценить чистоту информации, — продолжил он, и его голос внезапно стал тверже, взгляд на мгновение встретился с взглядом директрисы Кан. — Потому что даже самый малый сбой. может привести к полному краху тщательно выстроенной структуры. Благодаря академии я уверен, что свяжу свою жизнь с программированием. Ведь такая подготовка обязательно ценится по достоинству. Спасибо.

В зале кто-то сглотнул. Кто-то из преподавателей нервно переложил бумаги. Тэхён кивнул и отошел от микрофона с тем же невозмутимым выражением лица. Но его слова уже висели в воздухе — тонкое, но недвусмысленное напоминание о том, что все тайное когда-нибудь становится явным. Особенно для тех, кто умеет видеть закономерности.

Следом к микрофону неспешно подошел Юнги. Он облокотился на стойку с такой небрежной грацией, будто оказался на дружеской вечеринке, а не на официальном приеме. Его ухмылка стала шире, когда он провел взглядом по залу, на мгновение задержавшись на бледном лице директрисы Кан.

— Меня зовут Мин Юнги. И да, я играю в покер, — его голос прозвучал томно, почти лениво. — Спасибо академии за возможность путешествовать и видеть мир. — Он сделал паузу, давая зрителям прочувствовать иронию. — Это поистине уникальный опыт — наблюдать, как люди раскрывают свои карты. Иногда... — он нарочито медленно поправил галстук, — ...буквально. Вы бы удивились, какие секреты могут всплыть за игровым столом.

В зале повисло напряженное молчание. Юнги наслаждался моментом, его глаза блестели опасным огоньком.

— Нагрузка, конечно, не из легких, — продолжил он, и в его голосе зазвучала мнимая жалоба. — Постоянно приходится следить за тем, чтобы твои ходы не привлекли внимания не тех людей. — Он прямо посмотрел на группу преподавателей, сидевших в первом ряду. — Одна неверная ставка, один неосторожный блеф и всё может рухнуть в одно мгновение.

Он выдержал паузу, позволив своим словам просочиться в сознание слушателей. Мы с девочками переглянулись, Лиса сглотнула настолько громко, что я уверена - слышал весь зал. Что задумали Драконы никто из нас не знал, мы снова обернулись на них, ожидая дальнейшего представления.

— Но игра стоит свеч, не так ли? — закончил он, и его ухмылка стала откровенно вызывающей. — Ведь когда знаешь, что скрывается за покерным лицом оппонента победа становится намного слаще. Большое спасибо всему педагогическому составу академии за силы и труд вложенные в меня! Успехов и процветания в Новом Году!

Я услышана усмешку Дженни, и мы переглянулись. Это становилось смешным. Юнги бросил микрофон с таким видом, будто только что выиграл крупный банк, и отошел к остальным Драконам, оставив за собой шлейф недосказанности и откровенной дерзости.

Когда Чимин шагнул к микрофону, казалось, сама атмосфера в зале изменилась. Он не просто подошел — он ворвался на сцену, словно луч солнца в мрачном подвале, его улыбка была настолько ослепительной, что на мгновение затмила даже хрустальные люстры. Он одарил зал своим сиянием, поймав взгляды десятков людей, и начал с громкого, раскатистого:

— Друзья! Кажется, здесь стало слишком уж серьезно! Позвольте мне внести немного хаоса в наш праздник. В хорошем смысле этого слова, конечно!

Он легко оперся о стойку микрофона, как будто собирался рассказать анекдот в кругу близких приятелей.

— Меня зовут Пак Чимин, и я здесь давненько. С грустью думаю о ближайшем выпускная Ведь знаете, академия научила меня самому главному — искусству импровизации, — он развел руками, и его жесты были такими же широкими и выразительными, как его улыбка. — Когда план «А» летит в тартарары, всегда нужно иметь в запасе планы с «Б» до «Я»! И знаете что? — он понизил голос до конспиративного шепота, и зал замер, ловя каждое слово. — Иногда самый верный путь — это тот, о котором никто даже не догадывается. Самый неочевидный и самый непредсказуемый.

Он выпрямился и снова засиял.

— Меня часто спрашивают о планах на будущее! — объявил он, подмигнув какой-то младшекласснице в толпе. — Так вот, я мечтаю открыть цирк! Самый настоящий, с клоунами, акробатами и фокусами с исчезновениями. — Он сделал паузу, позволив словам повиснуть в воздухе. — Уверен, мне будет чему поучиться в этом искусстве. Уж я-то знаю, как важно уметь вовремя исчезать и появляться в самый неожиданный момент.

В зале прокатилась волна смешков. Директриса Кан уже по-моему позеленела, и ее пальцы судорожно сжали программу вечера. Взгляд она устремила на отца Чонгука, который с загадочной улыбкой наблюдал за Чимином.

— И конечно, — Чимин внезапно стал серьезнее, и его улыбка приобрела странный, почти острый оттенок, — я хочу сказать спасибо. Всем, кто заслужил мою благодарность. — Его взгляд скользнул по рядам преподавателей, застывших в неестественных позах. — Вы знаете, кто вы. Особенно те, кто так усердно заботится о нашем учебном процессе. Ваша опека поистине бесценна. Мы все так многому у вас научились и продолжаем учиться. В Новом Году давайте постараемся еще усерднее, друзья!

Он закончил свою речь, широко улыбаясь, и отступил от микрофона с театральным поклоном. Аплодисменты, которые последовали за этим, были громкими, многие ученики даже свистели. Чимин вернулся к своим друзьям, все так же сияя, но его глаза, встретившись с моими, на мгновение стали серьезными и понимающими. Он вновь улыбнулся во все тридцать два и подмигнул. Я подмигнула ему в ответ.

Что они творят?

Последним к микрофону подошел Чонгук. Он взял микрофон, и его пальцы сомкнулись на нем с такой силой, что костяшки побелели. Когда он заговорил, его голос, низкий и идеально контролируемый, тем не менее, резал воздух, как сталь.

— Всех приветствую. Я Чон Чонгук. Академия Сонхва, — произнес он, и в этих двух словах прозвучала целая гамма эмоций — от показного почтения до леденящего душу презрения, — дала мне всё. Научила ценить наследие, беречь традиции. И, что возможно важнее всего, понимать, что у каждого действия, каждого решения есть своя цена. Иногда весьма неожиданная.

Он медленно перевел взгляд на отца. Чон Лисан сидел неподвижно, но напряжение в его позе было таким плотным, что, казалось, вот-вот раздастся хруст. Улыбка, с которой он наблюдал за Чимином, не оставила и следа, когда он наблюдал за сыном.

— Благодаря её уникальным методам, — Чонгук продолжил, и его губы искривились в подобии улыбки, в которой не было ни капли тепла, — я выиграл национальные соревнования по фехтованию, разработал несколько конфиденциальных, и не только, проектов. Научился видеть истинную суть вещей, скрытую за самыми отполированными фасадами, распознавать гниль, прикрытую позолотой, и ложь, одетую в риторику о благих намерениях. Сонхва учит жизни, это нельзя оспорить.

В зале стояла гробовая тишина.

— И, конечно, я не могу не выразить особую благодарность своему отцу. За неограниченные возможности, которые открывались передо мной. За то, что всегда так настойчиво направлял меня на верный путь. — Сарказм в его словах был настолько густым, что им, казалось, можно было отравиться. — За то, что показал мне истинную цену семейных уз. За каждый урок преданности. Спасибо, отец. — Он согнулся в поклоне. — Без вашего руководства я бы не стал тем, кто я есть сегодня.

Он произнес это с ледяной, почти протокольной вежливостью, но каждый слог был пропитан такой концентрированной ненавистью и вызовом, что воздух в зале зарядился электричеством. Чон Лисан не шелохнулся, но его пальцы впились в бархат подлокотников так, что ткань затрещала. Его лицо было маской, но по едва заметному подрагиванию мышцы на щеке я поняла — он едва сдерживает ярость.

Чонгук улыбнулся.

— И поскольку сегодня праздник, — его голос вновь зазвучал громко и четко, заполняя пространство, — я предлагаю тост.

Он поднял воображаемый бокал, его взгляд метнулся ко мне, и в нем вспыхнуло что-то теплое, почти нежное, прежде чем снова стать стальным.

— За правду, которая, как известно, всегда всплывает на поверхность. Рано или поздно. — Он выдержал драматическую паузу, окидывая зал вызывающим взглядом. — Внезапно. Неудержимо. И необратимо. С наступающим!

Он отступил от микрофона, оставив за собой взрыв перешептываний, бледные лица преподавателей и гробовую тишину на стороне почетных гостей.

Спектакль был окончен.

Ученики не до конца понимали суть, но чувствовали — только что произошло нечто значительное.

Мы с девочками сидели в полном шоке, обмениваясь потрясенными взглядами.

— Они сошли с ума, — прошептала Лалиса, бледнея. — Они только что подписали себе приговор.

— Это был ультиматум, — тихо сказала Дженни. — В открытую.

— Они знают, что делают, — добавила Джису.

Я не могла оторвать глаз от Чонгука. Восхищение, горячее и гордое, заполнило меня. Они не просто бросали вызов. Они объявляли войну, прямо здесь, на глазах у всех. И глядя на его уверенную позу, на его смелый, почти безумный вызов, я понимала — отступать действительно некуда. Мы либо победим, либо сгорим. И наблюдая за тем, как мышцы на лице его отца напряглись от сдерживаемой ярости, я почувствовала не страх, а предвкушение.

***

Официальная часть вечера, наконец, подошла к концу, оставив после себя густой осадок из притворных улыбок, ядовитых взглядов и невысказанных угроз. Мы, как по команде, потянулись к выходу из сияющего, но душного холла, жажду глотка настоящего, холодного ночного воздуха и возможности наконец говорить, не выбирая каждое слово с пинцетом.

В костюмерной царил оживленный хаос. Мы накинули поверх вечерних нарядов теплую одежду, которую предусмотрительно взяли заранее. Я набросила на бордовое платье длинное черное шерстяное пальто с широким капюшоном. Джису укуталась в элегантное кашемировое пальто цвета слоновой кости, идеально сочетавшееся с ее темно-синим платьем. Лалиса, не изменяя своему стилю, надела короткую дубленку с меховым воротником, которая отлично смотрелась с пышной юбкой ее черного платья. Дженни же выбрала строгий черный бушлат, под которым лишь мельком виднелся опасный разрез ее бордового платья.

Парни ограничились темными шерстяными пальто поверх смокингов, и только Чимин умудрился найти нелепую, но теплую шапку с помпоном, утверждая, что это «атмосферно».

Едва мы вышли в ночь, и морозный воздух обжег легкие, как девочки набросились на парней.

— Вы вообще в своем уме?! — прошипела Лалиса, закутываясь плотнее в дубленку и хватая Чимина за рукав. — Это было похоже на самоубийство при полном зале! Вы что, специально пытались довести директрису до инфаркта?

— О, а разве не это была наша изначальная цель? — парировал Чимин с невинным видом, поправляя свой дурацкий помпон. — Я считаю, мы исполнили свой гражданский долг. Освежили воздух в прямом и переносном смысле.

— «Чистота информации», Тэхён? — Дженни шла рядом с ним, ее руки были засунуты в карманы бушлата. — Прямо как на лекции по кибербезопасности. Только все почему-то побледнели, как будто ты рассказал им их собственные пароли.

Тэхён лишь пожал плечами, спрятав руки в карманы пальто.

— Я констатировал факты. Если кто-то интерпретировал их иначе, то это проблемы их восприятия.

В этот момент Лалиса, размахивая руками, случайно задела застежку на своем рукаве, и та расстегнулась. Прежде чем она сама это заметила, Тэхён, не говоря ни слова, легким, точным движением застегнул ее. Его пальцы коснулись ее руки всего на секунду, но Лалиса замолчала на полуслове, и на ее щеки, и без того розовые от мороза, выступил более яркий румянец. Она пробормотала «спасибо», глядя куда-то в сторону, а Тэхён лишь кивнул и продолжил идти, как ни в чем не бывало. Я заметила этот молчаливый обмен, этот крошечный, но такой красноречивый жест, и мысленно улыбнулась, но не стала ничего говорить, вернувшись к своему допросу.

— А твоя благодарность отцу, Чонгук, — я повернулась к нему, стараясь, чтобы голос звучал ровно, несмотря на бурю внутри, — это был шедевр. Я думала, он встанет и прямо здесь, на сцене, тебя и придушит.

Чонгук шел рядом со мной, его плечо почти касалось моего. В свете фонарей, освещавших дорожку к саду, его профиль казался особенно резким.

— Он и сам прекрасно понял, — тихо сказал он, и в его голосе не было ни капли раскаяния. — Иногда нужно говорить прямо, чтобы не оставалось места для недопонимания.

— Прямо? — фыркнул Юнги, шагая с другой стороны. — Это было похоже на объявление войны с помощью мегафона. Я уж молчу про твой «тост». «За правду». Чимин, ты хоть понял, что он имел в виду?

— Конечно! — Чимин подбоченился. — Он имел в виду, что пора бы уже перестать прятать трупы в шкафу и начать ими жонглировать чисто для разнообразия. А если серьезно... — он внезапно стал серьезнее, — ...мы просто устали молчать. Они думают, что могут все контролировать? Пусть попробуют контролировать это.

— Да, — коротко бросил Чонгук, и его взгляд на мгновение встретился с моим. — Пусть попробуют.

Мы дошли до входа в зимний сад, откуда уже доносились звуки музыки, смех и обещание той самой, настоящей, ничем не стесненной ночи.

Зимний сад академии преобразился в настоящую сказку. Под прозрачным стеклянным куполом, сквозь который виднелось черное бархатное небо, усыпанное бриллиантами звезд, царила магия. Ветви вековых деревьев, терявшиеся в вышине, были украшены тысячами мерцающих огоньков, отбрасывавших на заснеженные дорожки и замшелые камни причудливые тени. Повсюду стояли жаровни, у которых грелись студенты, и аромат жженого дерева смешивался с запахом хвои и морозного воздуха.

А в центре всего этого великолепия возвышалась громадная, до самого купола, ель. Она была украшена неброско, но с изысканным вкусом: стеклянными шарами холодных оттенков — серебряными, синими, изумрудными — и сверкающими гирляндами, чей свет отражался в инее на иголках. Под ней громоздились коробки с подарками для каждого ученика — еще одна традиция Сонхва. В подарках канцелярские наборы с гербом академии. Это мне уже рассказал Чимин.

Я смотрела на эту красоту, и в душу неожиданно заползла холодная, тоскливая змейка. Воспоминания нахлынули, не спросив разрешения: наша с мамой крошечная квартирка, самодельная елочка из веток, которую мы украшали старыми игрушками, ее смех, теплый и такой живой. А потом — дядя. Его усталое, но доброе лицо. Он был единственным родным человеком, который остался, но я сбежала от него сюда, в этот золотой омут. И теперь, по правилам академии, лишенная телефона и права на личные вещи, я даже не могла позвонить ему, чтобы сказать, что я жива, что у меня все... как бы это ни было на самом деле.

Я стояла, глядя на огни, но не видя их, погруженная в грусть, когда рядом возникло знакомое присутствие.

— Красиво, — тихо произнес Чонгук, останавливаясь в шаге от меня. Он не смотрел на елку, его взгляд был прикован ко мне. — Но что-то подсказывает, что ты видишь не совсем то, что все остальные.

Я вздохнула, не отводя взгляда от сверкающей макушки.

— Призраков, наверное. Или альтернативную реальность, где все проще.

— Альтернативные реальности — это роскошь, которую не каждый может себе позволить. Иногда приходится иметь дело с той, что есть. Как бы сильно она ни пахла ложью.

— А ты не устал? — я наконец посмотрела на него. — Иметь дело с этой реальностью?

Он улыбнулся своей кривой, усталой улыбкой.

— Устал. Но сдаваться — скучно. И... — он замолчал, и его взгляд стал пристальным, — ...есть кое-что, ради чего стоит оставаться в этой реальности. Даже самой неприглядной.

Наши взгляды встретились, и в воздухе снова повисло невысказанное. Мы понимали друг друга без слов. Мы были двумя островами в одном бурном море, и это знание согревало сильнее любой жаровни.

Затем его взгляд скользнул куда-то за мою спину, и улыбка стала живее, почти озорной.

— Кстати, если хочешь поднять настроение, посмотри туда, — он кивнул в сторону одного из сугробов.

Я обернулась. Дженни и Юнги, как и предсказывал Чонгук, снова сошлись в словесной дуэли. Дженни, сняв одна перчатку, лепила снежок с убийственным выражением лица.

— Повтори еще раз, что мое платье выглядит «напыщенно», и этот снежок найдет свой новый дом в твоей идеально уложенной прическе!

Юнги стоял, скрестив руки на груди, с видом полного превосходства.

— Я сказал «напыщенно»? Прости, ошибся. У тебя точно все хорошо с юмором, Дженни?

— Ага, сейчас посмотрим, у кого лучше чувство юмора, когда ты будешь вытряхивать снег из-под рубашки! — Дженни замахнулась.

— О, угрозы! Как оригинально! Ты не хочешь сначала обсудить мои аналитические способности? Или, может, мой сарказм? Он, кстати, сегодня особенно острый.

Я не смогла сдержать смех. Их вечная война, их язвительность и та странная, необъяснимая связь, что вилась между ними, несмотря ни на что, были настолько живыми, что грусть моя вдруг отступила.

Чонгук наблюдал за мной, и в его глазах читалось удовлетворение.

— Лучше? — тихо спросил он.

Я кивнула, и на этот раз моя улыбка была искренней.

— Лучше. Давай просто попробуем насладиться этим вечером. Пока можем.

Он протянул руку, не чтобы взять мою, а просто жестом, приглашающим пройти дальше.
Атмосфера в зимнем саду была настолько живой и непринужденной, что казалось, мы все вдруг сбросили тяжелые плащи своих ролей и стали просто группой подростков, встречающих Новый год. Кто-то из старшекурсников разливал из термоса глинтвейн — терпкий, согревающий, с ароматом апельсина и корицы. Мы смеялись, передавая друг другу кружки, и даже Тэхён позволил себе сделать пару глотков, после чего заявил, что «алкоголь снижает когнитивные функции, но временно повышает толерантность к идиотизму», глядя на Чимина, который пытался жонглировать снежками.

Вскоре началась самая настоящая снежная битва. Лалиса, недолго думая, запустила снежок в Юнги, который как раз отпускал очередную колкость в адрес Дженни. Тот, фыркнув, ответил ей метким попаданием в плечо. Джису, стараясь сохранить достоинство, все же не удержалась и аккуратно бросила снежок в Чимина, который с визгом притворно упал в сугроб, заявляя, что «ранен в сердце ее холодностью». Дженни и Юнги, забыв на время свою вражду, неожиданно объединились против Лалисы, засыпая ее снегом с двух сторон под ее громкие протесты и смех.

И вот, в разгар этого веселья, Тэхён неожиданно достал из внутреннего кармана своего пальто фотоаппарат. Точнее что-то похожее на мыльницу или на пленочный фотоаппарат.

Повисла секунда ошеломленной тишины, а затем нас захлестнул шквал вопросов.

— Что это?! — воскликнула Лалиса, тыча пальцем в аппарат. — Ты что, в музее украл?

— Это же древность! — фыркнул Юнги. — Ты где это достал?

— Он еще работает? — скептически спросила Дженни.

Тэхён, краснея, поправил очки.

— Я нашел его в комиссионном магазине рядом с кампусом. Пленка есть, затвор работает. — Он говорил так, будто оправдывался за странное хобби. — Я подумал, что это будет необычно.

— Необычно? — Чимин подскочил к нему. — Это жесть как круто!

Все засмеялись, и началась настоящая фотосессия. Мы фотографировались все вместе — сгрудившись вокруг елки, смеясь и кривляясь. Потом по парам и поодиночке. Тэхён ловил моменты: Джису, сдерживающую улыбку, пока Чимин строил рожицы у нее за спиной; Лалису, замершую с кружкой глинтвейна и смотрящую куда-то в звезды; Дженни и Юнги, которые, забывшись, спорили о чем-то, стоя плечом к плечу, и это выглядело удивительно естественно.

И вот, когда Тэхён нацелил объектив на Чимина, Юнги, Дженни, Лалису и Джису, пытавшихся изобразить «серьезную группу интеллектуалов» и ужасно проваливавшихся в этом, Чонгук вдруг тихо подошел ко мне сбоку.

— Нам нужно идти. Сейчас, — он говорил так, будто мы ужасно спештим.

Я посмотрела на него с удивлением, но что-то в его взгляде не позволило задать вопросы. Он легко взял меня за локоть и, пока все были заняты позированием и смехом, быстро повел меня прочь от шумной компании, вглубь сада.

Мы миновали освещенные тропинки и жаровни, свернули за высокую живую изгородь и оказались в той части сада, что не была украшена для праздника. Здесь стояли старые, покрытые инеем беседки.

Чонгук остановился в тени одной из беседок и наконец отпустил мою руку.
Мы стояли в тишине заброшенной беседки, и лишь наше дыхание, превращающееся в облачка пара, нарушало морозную магию ночи. Чонгук прислонился к резной колонне, его взгляд был устремлен на огни главного сада, доносившиеся приглушенным гулом.

— Ну что, впечатлена отечественной дипломатией? — начал он, и в его голосе слышалась легкая, почти невесомая усмешка. — Мой отец сегодня был в ударе. Настоящий мастер сказать все, не сказав ничего. Хотя твой сарказм, надо признать, почти затмил его. «Злодей из дешевого романа»? Так ты сказала Джису? Жестко, Пак.

Я улыбнулась, прислоняясь спиной к холодной деревянной стене беседки.

— А что? Он очень соответствовал образу.

— А Чимин? Он сегодня явно перебрал с вдохновением. Цирк с исчезновениями. Я думал, директриса сейчас действительно исчезнет — растворится в облаке собственного праведного гнева.

— Зато весело, — я пожала плечами, глядя на звезды. — После всей этой показухи ваша выходка была как глоток свежего воздуха. Даже Тэхён со своим фотоаппаратом... Кто бы мог подумать?

— Да уж, — Чонгук покачал головой, но улыбка не сходила с его лица. — Нашел себе реликвию. Теперь наши улыбающиеся морды будут вечно запечатлены на пленке, как доказательство того, что мы когда-то умели радоваться.

Мы смеялись, болтали о друзьях, о их выходках. Наконец-то мы просто были парнем и девушкой, сбежавшими с вечеринки, чтобы побыть наедине.

Но потом Чонгук замолчал. Он отошел от колонны и начал медленно прохаживаться по маленькому пространству беседки, его пальцы нервно теребили край пальто. Он что-то бормотал себе под нос, смотрел то на меня, то на звезды, то на землю. Это было так на него не похоже — эта неуверенность, это мянье, — что я не смогла сдержать тихого смешка.

— Ты что, репетируешь речь для следующего приема? — поддразнила я его. — Выглядишь забавно. Тебя подменили?

Он резко остановился и посмотрел на меня. В его глазах смешались досада, нервозность и что-то еще, от чего у меня замерло сердце.

— Чеён, замолчи, — сказал он беззлобно, и его рука потянулась во внутренний карман пиджака под пальто. — Просто я хотел тебе кое-что дать.

Он достал маленькую, изящную коробочку из темного бархата. Она была такой крошечной, что умещалась на его ладони.

— Это... — он сделал паузу, словно подбирая слова. — Я заказал это для тебя.

Я замерла, глядя на коробочку, чувствуя, как по спине бегут мурашки.

— Чонгук, что это? Я тебе ничего не приготовила.

— Мне ничего не нужно, — он отмахнулся, все еще не открывая коробку. — Просто посмотри.

Он протянул ее мне. Мои пальцы дрожали, когда я взяла ее. Я медленно открыла крышку.
На черном бархате лежал кулон. Он был сделан из белого золота, и его дизайн заставил меня затаить дыхание. Это была падающая звезда. Ее очертания были неровными, словно выкованными в самом сердце космоса, а длинный, изящный хвост был усыпан крошечными бриллиантами, которые мерцали в лунном свете, как настоящие звезды.

— Он... — я не могла подобрать слов.

— Ты всегда ассоциировалась у меня со звездой, — тихо сказал Чонгук, наблюдая за моей реакцией. — Яркой, далекой, недосягаемой. Но эта падает. Она выбирает свою собственную траекторию, как и ты.

— Я не могу это принять, — прошептала я, чувствуя, как ком подступает к горлу. — Это слишком... Я ничего не...

— Чеён, — он перебил меня, его голос стал тверже. — Просто прими, пожалуйста.

Он взял коробку из моих дрожащих рук, достал кулон.

— Повернись, — мягко скомандовал он.

Я повиновалась, чувствуя, как сердце колотится где-то в висках. Он встал сзади, его пальцы, теплые даже на морозе, отодвинули волосы с моей шеи. Я почувствовала легкое прикосновение металла к коже, затем его пальцы, застегивающие замочек. Его прикосновение было медленным, почти невесомым, он провел кончиками пальцев по моей обнаженной ключице, и от этого простого жеста по всему телу пробежали мурашки.

Он закончил, но руки не убрал, а положил ладони мне на плечи. Он наклонился так близко, что его губы почти коснулись моего уха, и его дыхание обожгло кожу.

— Знаешь, — его голос стал низким, томным, в нем вибрировала страсть, от которой перехватывало дыхание, — лучшим подарком для меня будет, если сейчас ты мне не откажешь.

Прежде чем я успела что-то понять, он резко развернул меня к себе. Его руки скользнули с моих плеч на талию, притягивая так близко, что я почувствовала каждую линию его тела через слои одежды.

И затем его губы нашли мои.

Его губы двигались властно, но с такой жадностью, словно он хотел вобрать в себя само мое дыхание, мою душу. Одна его рука вцепилась в мои волосы, слегка откинув голову назад, давая себе полный доступ, а другая прижимала меня к нему так крепко, что я чувствовала бешеный стук его сердца в унисон с моим. Я ответила ему с той же яростью, вцепившись пальцами в ткань его пальто, теряя голову в этом вихре ощущений — вкус его губ, холодный воздух, смешанный с его теплом, запах его кожи и далекий, сладкий аромат глинтвейна. Мир сузился до точки соприкосновения наших тел, до этого поцелуя под безмолвными звездами.

Когда наши губы наконец разомкнулись, дыхание спирало, а мир плыл в глазах. Мы стояли, все еще прижавшись друг к другу, лоб к лбу, и тишина вокруг была оглушительной. Я смотрела в его темные зрачки, в которых отражались далекие звезды и мое собственное растерянное лицо.

— Чонгук, — прошептала я, и мой голос дрогнул. — Что... что теперь? Что все это значит? Что между нами?

Он не ответил сразу. Его пальцы медленно, почти нежно, провели по моей щеке, смазывая следы слез, о которых я сама не подозревала. Потом его губы тронула та самая усталая, мудрая усмешка, что появлялась у него лишь в самые откровенные моменты.

— Между нами, — сказал он тихо, его дыхание смешивалось с моим, — сейчас вот это. — Он легонько коснулся пальцем кулона на моей шее, и металл был теплым от моего тела. — И это. — Его рука легла поверх моей, прижимая ее к его груди, где сердце билось так же бешено, как у меня. — И тишина в этом саду. И звезды над нами.

Он посмотрел на небо, а затем снова на меня, и в его взгляде не осталось ни сарказма, ни защиты — лишь чистая, обнаженная правда.

— А завтра может будет война. — почти прошептал он, — Но сегодня есть только ты и я. И завтра будем ты и я. Всегда лишь ты и я.

И прежде чем я успела что-то сказать, его губы снова нашли мои. На этот раз поцелуй был другим — медленным, глубоким, бесконечно нежным.

__________________________________

в тгк закинула картинки к главе :з