STAY ALIVE

Эпиграф: «В этой башне даже луна знала наши секреты»
Саундтрек: AURORA — «Running With The Wolves»

Я вышла из-за ширмы, и холодный воздух дуэльного зала обжег кожу.

Чонгук ждал меня в центре зала, освещенный мягким светом старинных люстр, которые отбрасывали длинные тени на полированный паркет, и его поза была нарочито расслабленной, но я знала — знала по легкому наклону его корпуса, по тому, как пальцы левой руки слегка сжались в кулак, — что он уже просчитал мои первые три хода и готов был нанести ответный удар еще до того, как я его задумаю. Его улыбка была дерзкой, почти вызывающей, и в ней читалось столько самоуверенности, что мне захотелось стереть ее с его лица самым приятным из возможных способов — заставив его признать мое мастерство.

— Ну что, готова к очередному уроку, Пак? — бросил он, и его голос прозвучал чуть громче, чем нужно, нарушая торжественную тишину зала. — Надеюсь, твоя защита сегодня лучше, чем на последнем занятии по истории. Я слышал, ты заснула прямо на лекции о наполеоновских войнах.

— О, а я слышала, ты плакал над романтической сценой в дораме, которую Тэхён смотрел в прошлом месяце, — парировала я, занимая исходную позицию, чувствуя, как мышцы ног напрягаются в готовности к движению. — Может, сначала разберемся с твоей эмоциональной уязвимостью, а потом уже с моей защитой?

Он рассмеялся.

— Касаешься больного, мило. Но давай посмотрим, сможешь ли ты коснуться меня своим клинком.

И мы начали.

Первый удар был его — быстрый,  я едва успела отвести его шпагу в сторону, почувствовав, как сталь вибрирует у самого моего запястья, и этот вихрь ощущений — холод металла, тепло его приближения, резкий запах полированного дерева и собственного адреналина — ударил в голову, заставив мир сузиться до нашего маленького круга, до звона клинков, до ритма нашего дыхания.

Мы двигались по залу в странном, идеально синхронном танце — он атаковал, я отступала, я контратаковала, он парировал с такой легкостью, будто читал мои мысли за долю секунды до того, как я сама их осознавала.

— Неужели это все, на что ты способна? — он парировал мой выпад с такой силой, что моя шпага чуть не вылетела из руки, и я отскочила, чувствуя, как по спине бегут мурашки. — А я думал, ты тренировалась.

— Я тренировалась — избегать неприятных людей, — я сделала быстрый выпад в его незащищенный бок, но он увернулся с удивительной грацией, и его шпага описала дугу, закончившуюся у моего плеча. — Но, видимо, недостаточно усердно.

Он ухмыльнулся, и в его глазах вспыхнул огонь.

— Позволь дать тебе совет, Чеён, — он сделал шаг вперед, заставляя меня отступать к стене. — Никогда не атакуй с яростью, атакуй с расчетом. Ярость — удел слабых.

И в этот момент он совершил то, чего я никак не ожидала — он изменил ритм. Его движения стали еще быстрее, еще более непредсказуемыми, и я поняла, что до этого он лишь разминался, лишь проверял мои силы, а теперь начал по-настоящему. Его шпага стала молнией, которая то появлялась справа, то слева, то описывала сложные дуги, заставляя меня кружиться на месте, терять равновесие, чувствовать, как пот стекает по вискам, а дыхание сбивается.

И тогда он нанес свой коронный удар — быстрый выпад, который заканчивался у самого горла, с таким точным контролем, что лезвие лишь слегка коснулось кожи, оставив легкое, почти невидимое ощущение холода.

Я замерла, чувствуя, как сердце колотится где-то в горле, а его шпага — идеально неподвижная — указывает на мою самую уязвимую точку.

Тишина в зале была густой, нарушаемая лишь нашим тяжелым дыханием и тихим звоном в ушах, который всегда оставался после яростного боя. И я стояла, все еще ощущая на шее призрачное прикосновение его клинка, в то время как он медленно опускал шпагу, его глаза, темные и нечитаемые, были прикованы ко мне, и в них плескалось нечто неуловимое.

— Скучно, — выдохнул он наконец, и его губы тронула чуть заметная улыбка, в которой сквозила опасная игривость. — Сражаться просто так это для первоклассников. Не находишь?

Я выпрямилась, сжимая рукоять шпаги так, что узоры впились в ладонь, и почувствовала, как по спине пробежал знакомый холодок азарта, ибо тон его голоса, этот нарочито небрежный вызов, был мне знаком слишком хорошо — он что-то замышлял, что-то, что могло либо унизить меня, либо вознести, и я, черт возьми, знала, что не смогу отказаться.

— Предлагаешь усложнить игру? — я сделала шаг вперед, и наши тени слились в одну причудливую фигуру на полированном полу. — Боишься, что в следующий раз я уже не поддамся?

Он рассмеялся, коротко и резко, и звук этот был похож на лязг стали.

— Поддалась? Милая, ты едва успевала парировать. — Он бросил шпагу на ближайшую скамью с таким видом, будто это была игрушка, а не смертельное оружие. — Но да. Спор на желание. Я выигрываю — ты рассказываешь любой секрет о себе. Ты выигрываешь... — он сделал паузу, и его взгляд скользнул по мне, оценивающе и заинтересованно, — ...я отвечу на любой твой вопрос. Честно.

Сердце упало куда-то в ботинки, а потом рванулось обратно в горло, бешено колотясь.

— Боишься честности, Чон? — я подняла подбородок, чувствуя, как загораюсь изнутри.

— Боюсь скуки, Пак. — Он взял другую шпагу со стеллажа, более легкую, с изящной гардой. — Итак?

— Итак, — кивнула я, и мир снова сузился до острия клинка.

Второй раунд был совершенно иным. Если первый был математическим поединком, то этот — огненной бурей. Я атаковала первой, зная, что он ждет выжидания, и мой клинок помчался к его груди с такой яростью, что он едва успел отбить его, отшатнувшись с неприкрытым удивлением в глазах. Мы не говорили больше ни слова; только звон стали, скрежет подошв по паркету и наше учащенное дыхание сливались в единый пульсирующий ритм. Он был быстрее, техничнее, но я была непредсказуема, я вкладывала в каждый удар всю свою ярость, все свои вопросы, всю боль от его прошлых уколов, и я видела, как его уверенность начала давать трещины, как его идеальная защита начала медленно, но верно рушиться под напором моих безумных, отчаянных атак.

И тогда я увидела его — крошечную брешь, открывшуюся на долю секунды, когда он перенес вес на левую ногу, готовясь к мощному выпаду. Я не думала. Я просто двинулась вперед, вложив в удар всю силу своего тела, всю свою волю, и моя шпага метко прошла под его клинком, коснувшись его груди ровно в том месте, где под тонкой тканью камзола билось сердце.

Мы замерли. Его глаза расширились от шока, а потом сузились, и в них вспыхнуло нечто дикое, почти яростное, но он опустил оружие, признавая поражение.

— Кажется, — выдохнула я, едва переводя дыхание, — один – один.

Он молча кивнул, все еще не в силах вымолвить ни слова.

Третий раунд был не просто боем; это было испытание на износ, схватка не только тел, но и воль, где каждый нерв был натянут до предела, а в глазах горел огонь, который не мог погаснуть до тех пор, пока один из нас не признает себя побежденным. Он атаковал с холодной, безжалостной точностью, каждый его выпад был просчитан и опасен, направлен в малейшие бреши моей защитник , но я парировала с яростью, рожденной отчаянием и гордостью, чувствуя, как мышцы горят огнем, а сердце колотится так громко, что, казалось, его стон слышен даже ему.

Мы кружили по залу, наши тени, сросшиеся в единое целое, мелькали на стенах, как призраки, участвовавшие в нашей дуэли, и время потеряло всякий смысл, растянувшись в бесконечную череду выпадов, уклонов и молниеносных контратак, где каждая секунда могла стать решающей. Он был сильнее, я — быстрее; он полагался на логику, я — на интуицию; и в этом странном противовесе мы парили на грани, никто не желал уступать, никто не готовый сломаться, и азарт этой игры, этого смертельно опасного флирта со сталью, заставлял кровь петь в жилах, а разум молчать, повинуясь лишь древнему инстинкту борьбы.

И тогда, в кульминационный момент, когда он сделал особенно мощный выпад, а я, уворачиваясь, поскользнулась на паркете, мы сошлись в слишком тесном, слишком стремительном движении, и вдруг оказались прижатыми друг к другу, грудь к груди, дыхание смешалось в единый прерывистый ритм, а мой клинок сам нашел свою цель — уперся оцепеневшим острием ему в грудь, прямо над сердцем, в то время как его шпага замерла у моего виска, не успев завершить свой путь.

Тишина.

Абсолютная, оглушительная тишина, нарушаемая лишь нашим тяжелым, сбившимся дыханием.

Я победила.

Мы стояли, не двигаясь, и пространство между нами, наполненное запахом кожи, пота и металла, внезапно вспыхнуло напряжением иного рода — густым, плотным, животным. Его глаза, темные и бездонные, впились в меня, и в них не было ни злости, ни досады — лишь жгучий, невысказанный вопрос, а его тело, теплое и твердое, все еще прижатое к моему, казалось, излучало такую энергию, что воздух вокруг заколебался, готовый воспламениться от малейшей искры. Я чувствовала каждый его мускул, каждое биение его сердца, и мое собственное тело ответило на это молчаливым трепетом, страстным и неподконтрольным.

— Ты была великолепна, — произнес он наконец, и его голос, низкий и немного хриплый от напряжения, прозвучал так тихо, что слова будто касались моей кожи, а не ушей. — Абсолютно, безупречно великолепна. Я не поддавался. Ты выиграла честно.

Эти слова, такие простые и такие невозможные из его уст, повисли между нами, наполняя пространство чем-то новым, хрупким и трепещущим, и я могла лишь кивнуть, не в силах вымолвить ни слова, боясь, что любой звук разрушит это хрупкое мгновение, эту странную, выстраданную близость, рожденную в звоне стали и взаимном уважении. Мы медленно, почти нехотя, отодвинулись друг от друга, и холодок, пробежавший по коже там, где его тело больше не касалось мое, был почти болезненным, как потеря чего-то ценного, чего-то, что только что было в шаге от обретения.

Мы разошлись молча, каждый в свою раздевалку, и пока я снимала пропитанный потом камзол, мои мысли кружились вокруг него, вокруг этого внезапного признания, вокруг того, как его взгляд изменился, когда он сказал эти слова, и я поймала себя на мысли, острой и непреодолимой, что я хочу быть ближе к нему — как это было в коридоре на балу.

***

Когда мы встретились снова в зале, уже в своей обычной форме, он молча кивнул в сторону выхода, и его взгляд был таким же непроницаемым, как всегда, но в нем была тень той самой серьезности, что была там минуту назад, и я, не задавая вопросов, последовала за ним.

Он привел меня в одну из самых высоких башен, куда, как я подозревала, были допущены малое количество студентов, и холодный воздух ударил мне в лицо, как только мы поднялись по узкой винтовой лестнице. Но то, что открылось моим глазам, заставило меня забыть о всем на свете: огромные винтажные окна от пола до потолка, через которые открывался вид на освещенные огнями крыши академии и темнеющий лес за ее пределами, а внутри — только пара старых, покрытых пылью бархатных диванов и несколько свитков с чертежами, разбросанных на массивном дубовом столе, и все это было залито серебристым светом восходящей луны.

Мы сидели на холодном бархатном диване. Я чувствовала, как холод башни проникает сквозь тонкую ткань моей формы, но это было приятное ощущение, контрастирующее с теплом, которое исходило от него, сидевшего так близко, что наши плечи почти соприкасались, и каждый мой нерв, каждое окончание моего тела было осознанно этим близостью, этим молчаливым доверием, которое было страшнее и прекраснее любых слов.

И в этой тишине, под призрачный свет луны, мое сознание вдруг отбросило меня в тот самый момент — в полумрак книжного хранилища, где пахло старыми фолиантами и тайной, где его пальцы впились в мои волосы, а губы нашли мои с такой стремительной уверенностью, что весь мир перевернулся с ног на голову, и я позволила этому случиться, позволила себе быть слабой, позволила себе хотеть. Теперь, здесь это воспоминание вспыхнуло с новой силой, и странное, глубокое спокойствие охватило меня — я чувствовала себя в безопасности, наедине с ним, даже в тишине.

— Спрашивай, — его голос прозвучал тихо, почти шепотом. — Я обещал. Один любой вопрос.

Я смотрела на его профиль, на напряженную линию его подбородка, на губы, сжатые в тонкую нить ожидания, и понимала, что мой разум должен был лихорадочно перебирать возможные вопросы — о «Ханул», об его отце, о флешке, о том, что он знал и когда именно, — но вместо этого все мои мысли были заполнены им.

И тогда, не взвешивая последствия (я кажется вообще не думала), я повернулась к нему всем телом, и он, почувствовав движение, обернулся ко мне, его темные глаза встретились с моими. Я медленно, почти нерешительно, подняла руку и коснулась его щеки, чувствуя, как мышцы его лица напряглись под моими пальцами, а затем наклонилась вперед, стирая последние сантиметры между нами, и закрыла глаза в тот миг, когда мои губы коснулись его.

Мир сузился до этого прикосновения.

Его губы были холодными от ночного воздуха, когда я прикоснулась к ним своими. Он не ответил сразу, замерши в оцепенении, и секунда, растянувшаяся в вечность, наполнилась лишь звуком нашего прерывистого дыхания и далеким шумом ветра за стеклами, но затем его рот начал двигаться в ответ, медленно, неуверенно, почти робко, как будто он разучился целоваться или делал это впервые, и эта неумелость, эта почти детская нерешительность ранили меня глубже, чем любая страсть.

Я чувствовала, как его рука поднялась, чтобы коснуться моей щеки, но остановилась в сантиметре от кожи. Прерванный порыв заставил меня понять, как много стоило ему это — позволить себе быть уязвимым, позволить себе прикоснуться, не взвешивая риски, не оценивая последствия. Мы целовались с паузами, с мучительной нежностью, которая обжигала сильнее любого пламени. Я поняла, что это самый честный момент между нами за все время, по крайней мере для меня.

Наш поцелуй оборвался так же внезапно, как и начался. Мы отдалились друг от друга всего на сантиметр, но это расстояние казалось целой пропастью, через которую мы молча смотрели друг на друга, наши взгляды сплетались в тишине, пытаясь прочитать тайны, спрятанные за масками, которые мы так долго носили. Его глаза были распахнуты, уязвимы и полны такого немого вопроса, что у меня защемило сердце, и я не могла отвести взгляд, боясь, что если я моргну, он снова закроется, уйдет в себя, в ту крепость одиночества, которую он выстроил вокруг.

Мы сидели так, не двигаясь. Потом его взгляд медленно скользнул к окну, к темнеющему лесу и далеким огням Сеула, и он глубоко вздохнул, словно собираясь с силами, чтобы произнести что-то, что он хранил в себе годами.

— Мне было одиннадцать, когда я впервые узнал, что поеду в академию, — его голос прозвучал тихо, почти приглушенно, но каждое слово было четким, отточенным, как лезвие. — Я учился в Сеуле, в обычной школе, но был проблемным. Дрался, срывал уроки, убегал с занятий. Отец не мог найти на меня управу — угрозы, наказания, подкупы — ничто не работало. А мать... — он замолчал, его взгляд стал отрешенным, устремленным в прошлое. — Мать поощряла это. Не хулиганство, нет, а бунт. Она говорила: «Пусть будет собой, пока может». Она любила меня так сильно, что это почти душило.

Он сделал паузу, и я видела, как его пальцы сжались в кулаки на коленях.

— Меня привезли в детский корпус Сонхва. Ты знаешь, что не здесь, ближе к Сеулу. Это было похоже на тюрьму для привилегированных. Высокие заборы, расписание по минутам, никаких личных вещей. Я испытал шок. Но я быстро нашел друзей. Тэхён, Юнги, Чимин — мы стали братьями по несчастью, но ночами я плакал. Скучал по маме так, что физически болело, писал ей письма, которые никогда не отправлял.

Его голос дрогнул, и он закрыл глаза на секунду, словно пытаясь стереть воспоминание.

— А потом когда мне было четырнадцать, они развелись. Отец полностью перекрыл все связи с ней. Она слабая, добрая, любящая, но не способная бороться. Ей пришлось уехать за границу, без права возвращаться, даже без права звонить. Отец сказал: «Она — слабость, а слабости надо удалять», якобы она ему мешает вести бизнес своим, как он выражался, нытьём. В пятнадцать он начал готовить меня как преемника. Каникулы? Да прям уж. Это были поездки в офисы «Ханул», встречи с юристами, экономистами, врачами. Он заставлял меня изучать все — от бухгалтерии до нейрохирургии. Говорил: «Чтобы управлять людьми, надо знать, как они устроены внутри». — Чонгук горько усмехнулся. — Моя жизнь расписана им до минуты. Даже эта академия, даже возможно вы... — он посмотрел на меня, и в его глазах мелькнула боль, — ...все это часть его плана. Проверка на прочность.

Чонгук закончил рассказ и напряженно смотрел куда-то мимо меня, в темноту за окном, словно боясь встретиться с моим взглядом, боясь увидеть в нем жалость или, что хуже, страх. Я медленно выдохнула, внутри меня горел огонь — огонь любопытства, сострадания и какой-то странной, щемящей нежности к этому мальчику, который годами носил в себе такую боль.

— Ты слышал о ней что-нибудь? После того как она уехала?

Он покачал головой, все еще глядя в ночь.

— Нет. Отец обеспечил ее финансово, но контакты запрещены. Иногда... — он замолчал, его пальцы сжались в кулаки, — иногда я проверяю через знакомых в других странах. Она живет в маленьком городке во Франции. У нее есть книжный магазин. — Он произнес это с такой горькой нежностью, что у меня сжалось сердце. — Она всегда любила книги. Говорила, что в них больше правды, чем в людях.

— А друзья? Тэхён, другие... они знали? О твоей матери? О том, что ты...

— Знают. Не все детали, но они видели, как я ломаюсь после тех "отпусков" с отцом. Тэхён как-то нашел меня в спортзале в три часа ночи — я бил грушу до крови. Он ничего не сказал. Просто принес аптечку и сел рядом. Мы просидели так до утра.

Я слушала, чувствуя, как каждая его история, каждое признание, вырванное с болью из глубины души, связывает нас невидимой нитью доверия.

Но затем он внезапно откинулся на спинку дивана, и его лицо изменилось — маска легкой насмешки вернулась на место, как щит.

— Впрочем, — он фыркнул, и в его глазах мелькнул знакомый огонек дерзости, — если бы не все это, я бы, наверное, стал кем-то вроде Чимина — профессиональным нарушителем спокойствия. Представляешь? Я бы взрывал школьные туалеты и называл это «перфомансом». — Он ухмыльнулся, и это было так неожиданно и так смешно после всей серьезности, что я невольно рассмеялась.

— Ты? — я подняла бровь. — Ты бы слишком переживал за эстетику взрыва. «Нет, так не пойдет, это недостаточно симметрично! Надо переделать!»

— Точно! — он рассмеялся. — Я бы заставлял Юнги переделывать взрывчатку, потому что цвет дыма не совпадал с цветом стен. А Тэхён бы вычислял траекторию разлета обломков, чтобы ни один не упал на клумбу с розами.

Наплетенное напряжение между нами наконец лопнуло, и мы, словно два ребенка, внезапно отпущенных на перемену, начали дурачиться в зале башни. Я швырнула в него смятый лист со старого чертежного стола, и он, сделав вид, что смертельно ранен, с драматичным стоном повалился на диван, прижимая руку к сердцу и бормоча что-то о «предательстве века» и «нежной деснице убийцы». Я рассмеялась, поддаваясь его игре, и пнула диван ногой, отчего поднялось облако пыли, заставившее нас обоих чихнуть почти синхронно, что вызвало новый приступ смеха.

— Признавайся, ты всегда хотел стать актером в дорамах, а не наследником Ханул! — поддразнила я, подбирая еще один «снаряд» в виде пыльного свитка.

— О, конечно, — он поднялся с дивана с преувеличенной грацией, притворно поправляя воображаемый галстук. — Моя коронная роль — холодный красавец с ледяным сердцем, который тает от любви к простой, но невероятно назойливой стипендиатке. Сценаристы плачут от восторга.

— Назойливой?! — я фыркнула и попыталась скрыть шок и дрожь от фразы "тает от любви".

— Невероятно назойливой, — повторил он с притворной серьезностью, но глаза его смеялись. — Это ключевая характеристика твоего персонажа. Без этого образ неполный.

***

Мы спускались по винтовой лестнице, еще немного подтрунивая друг над другом. Он проводил меня до самой двери комнаты, и по пути наш разговор плавно перетек на завтрашний день.

— Завтра тридцать первое, — сказал он, и его голос потерял шутливый оттенок, став чуть более задумчивым. — В академии это особый день. Отец и другие спонсоры устраивают официальный прием в главном холле — блеск, фальшь, пустые речи. Но для студентов... — он слегка улыбнулся, — после девяти вечера начинается неофициальная часть. Все собираются в зимнем саду, приносят то, что удалось спрятать от охраны. А в полночь... — он замолчал, глядя на мерцающий огонек в конце коридора, — в полночь здесь запускают фейерверки. Их запускают с восточной башни. Это против правил, конечно, но все закрывают глаза.

Я слушала, представляя себе эту картину — темное небо, вспыхивающее разноцветными огнями, смех, украдкой принесенная еда, ощущение чего-то запретного и поэтому по-настоящему живого.

— Звучит круто, — наконец сказала я.

— Да, — он кивнул, и его взгляд на мгновение задержался на мне. — Иногда здесь можно найти что-то настоящее, спрятанное под слоем показухи.

Он повернулся, чтобы уйти, но затем остановился.

— Спокойной ночи, Чеён. Не взрывай ничего без меня.

Дверь в комнату 404 скрипнула с тем знакомым, чуть жалобным звуком, и я замерла на пороге, встреченная таким пристальным взглядом Лалисы, что у меня на мгновение перехватило дыхание. Она сидела на своей кровати, поджав под себя ноги в полосатых носках, и в руках у нее был раскрытый журнал.

— Ну что, — произнесла она, откладывая журнал и поднимая на меня взгляд, в котором смешались и беспокойство, и надежда, и что-то еще, что я не могла сразу определить, — где пропадала наша Снежная Королева? На неформальных переговорах с Ледяным Принцем? Или уже на подписании акта о ненападении?

Я вздохнула, закрывая за собой дверь и чувствуя, как тяжесть дня и невероятная легкость только что пережитого момента смешиваются во мне. Я сбросила обувь и опустилась на свою кровать напротив нее, уставившись на узор на одеяле, который вдруг показался невероятно сложным и значимым.

— Мы были в башне и говорили. — Я замолчала, подбирая слова, но потом просто покачала головой и рассказала все — о дуэли, о его признании в поражении, о том, как мы сидели в тишине, и он рассказывал мне о своей матери, о разводе, о том, как его отец выстроил его жизнь как проект, а не как судьбу живого человека. Я говорила тихо, почти шепотом, боясь спугнуть хрупкость этих воспоминаний, а Лалиса слушала, не перебивая, и ее лицо постепенно менялось — от любопытства к удивлению, от удивления к сочувствию, а затем на нем появилась тень такой глубокой, такой безнадежной грусти, что мне стало больно смотреть.

Когда я закончила, она долго молчала, глядя куда-то в пространство между нашими кроватями.

— Боже, Чеён, — наконец выдохнула она, и ее голос дрогнул. — Это же... это же ужасно грустно и страшно. И... — она посмотрела на меня, и в ее глазах стояли слезы, — и ты понимаешь, да? Что скорее всего вы не сможете быть вместе.

Ее слова повисли в воздухе, и на мгновение я почувствовала, как холодная волна реальности накатывает на меня. Но я лишь покачала головой, отгоняя эту мысль прочь, как надоедливую муху.

— Я не пропускаю эти мысли в голову, Лис, — сказала я твердо, вставая и начиная расстегивать свою форму. — Сейчас есть дела поважнее. Флешка, расследование, Ханул. Все это... — я сделала паузу, смотря на свое отражение в темном окне, — все это важнее наших чувств, если они вообще есть.

Я сказала это больше для себя, чем для нее, пытаясь убедить саму себя в этом, но сердце молчало, не веря своим же словам. Лалиса вздохнула, но не стала спорить, лишь кивнула и тоже начала готовиться ко сну.

Мы легли в тишине, погасив свет. Я лежала и смотрела в потолок, чувствуя, как в голове крутятся обрывки сегодняшнего дня — его улыбка, его боль, его шутки, его губы, холодные и нежные одновременно, — и где-то глубоко внутри, под слоем прагматизма и страха, теплилась крошечная, упрямая надежда на то, что завтра, тридцать первое декабря принесет что-то большее, чем просто фейерверки.

***

Утро тридцать первого декабря ворвалось в нашу комнату резким, неумолимым звонком будильника, который казался особенно злым и бесчеловечным после всех вчерашних откровений и эмоциональных потрясений, и я с трудом открыла глаза, чувствуя, как тяжесть недосыпа давит на веки, а за окном еще темно, но уже слышны голоса дежурных преподавателей, поднимающих всех на зимнюю пробежку — ежегодную «оздоровительную» традицию, которую все ученики, от первокурсников до выпускников, дружно ненавидели и считали формой скрытого насилия. Лалина застонала, натянув подушку на голову, и пробормотала что-то невнятное и явно нецензурное о психическом здоровье тех, кто придумал бегать по снегу в семь утра в последний день года, но мы обе знали, что сопротивляться бесполезно — правила академии были суровы, а наказания за их нарушение еще суровее.

Мы оделись молча, натягивая на себя одинаковые темно-синие пуховики с эмблемой Сонхва, которые делали нас похожими на членов какой-то секты или, что было более вероятно, на стаю неуклюжих пингвинов, и вышли в коридор, где уже толпились сонные, злые студенты, потягиваясь и зевая. Все мы направились на улицу.

Воздух на улице был таким холодным, что перехватывало дыхание, а снег хрустел под ногами, как сахарная глазурь, и когда физрук Ким, уже стоявший на импровизированном подиуме с мегафоном, проревел «На старт!», вся эта разношерстная толпа нехотя рванула вперед, оставляя за собой следы на идеально белом снегу.

Мы с Лалисой, Дженни и Джису быстро нашли друг друга и образовали нашу маленькую четверку, бегущую в одном ритме, и сначала наш разговор состоял из стенаний и шуток над организаторами этого безумия.

— Смотрите, смотрите, физрук Ким бежит впереди, — задыхаясь, прошептала Лалиса, — как будто от него зависит судьба вселенной. Наверное, представляет, что он главный герой в спортивной дораме.

— А директриса Кан стоит на крыльце с таким лицом, будто наблюдает за казнью, — добавила Дженни, едва переводя дыхание. — Может, она и правда думает, что это наказание для грешников.

— Главное — не упасть, — философски заметила Джису, грациозно перепрыгивая через сугроб. — Иначе они заставят нас бегать еще и второго января.

Мы рассмеялись, и на мгновение бег стал почти приятным, но потом я заметила странность — нигде не было видно Драконов. Это было необычно — они всегда участвовали в таких мероприятиях, даже если и делали это с показной неохотой.

— А где наши любимые бунтари? — спросила я, замедляясь и оглядываясь по сторонам.

— Не знаю, — нахмурилась Дженни. — Может, сбежали через подземный ход? Я бы на их месте сбежала.

***

После пробежки, замерзшие и уставшие, мы кое-как привели себя в порядок в общих душевых и направились в столовую, где запах горячего шоколада и свежей выпечки наконец-то начал отогревать не только тела, но и души. Мы уже сидели за нашим привычным столом, отвоевывая друг у друга кусочки блинов, когда появились они — Драконы, выглядевшие немного помятыми, но довольными.

— Где вы пропадали? — сразу же спросила Лалиса, с подозрением разглядывая Чимина, который пытался незаметно стряхнуть снег с ботинок.

Чонгук ухмыльнулся, садясь напротив меня. Его взгляд встретился с моим, и Чонгук подмигнул мне.

Чонгук мне подмигнул? Это еще что? Одна ночь так его изменила, превратив в милого ухажера?

— Планировали мировое господство, как обычно, — ответил за него Юнги, наливая себе кофе. — А если серьезно — третьего января у нас возобновляются ежегодные соревнования по покеру. Мы готовились.

— Покеру? — удивилась Джису, поднимая идеально очерченную бровь. — Я думала, его давно отменили, а вас лишили единственного занятия в Сонхва.

— За нашей спиной слишком много побед. Сонхва такое не потеряет, даже не смотря на наши выходки, — парировал Тэхён, но его взгляд был прикован к Лалисе, и он вел себя немного странно — то поправлял очки, то ронял палочки, то смотрел на нее так, будто видел впервые.

— Раньше мы этим всегда занимались, — добавил Чимин, смотря на меня. — Потом был перерыв, но теперь все по новой. После праздников начинаем подготовку. Призы будут эпичные.

Мы стали подшучивать над ними, над их «секретной миссией», над тем, как серьезно они относятся к карточным играм, и атмосфера за столом стала легкой и веселой, но я заметила, что Тэхён все еще смотрит на Лалису — не так, как обычно, с привычной снисходительностью, а с каким-то новым, непонятным интересом, и это было странно.

Причем очень.

После завтрака наша группа двинулась по коридору к покерной Драконов, и атмосфера напоминала скорее сборище заговорщиков, чем студентов престижной академии. Воздух был заряжен энергией предновогоднего безумия и легкой анархией.

— Итак, план максимум на сегодня, — Чимин шел с таким видом, будто составлял стратегию захвата маленького государства. — Избежать принудительного декоративного рабства, найти спрятанный от нас контрабандный глинтвейн и... о, да. Выжить.

Дженни, шагавшая рядом с Юнги, покачала головой, но в ее глазах мелькнула усмешка.

— Глинтвейн? После твоего прошлогоднего «кулинарного эксперимента» с пуншем, который растворил ложку, тебе бы только воду пить под присмотром.

— Это был не пунш, а высококонцентрированный антистресс, — парировал Чимин, с достоинством поправляя воротник. — И ложка была низкокачественной. Я подумываю написать жалобу поставщику.

Юнги фыркнул.

— Жалуйся. Заодно спроси, почему их скатерти не огнеупорные. Это же базовые требования безопасности.

Я шла чуть сзади, рядом с Чонгуком, и пока остальные были поглощены словесной перестрелкой, я тихо дотронулась до его руки, замедляя шаг. Он обернулся, вопросительно подняв бровь.

— Серьезно, — прошептала я, кивая в сторону Тэхёна, который с необычным энтузиазмом объяснял Лалисе принципы работы звуковой системы в зимнем саду. — Он смотрит на нее так, будто она с другой планеты. Ты в курсе чего-то?

Чонгук усмехнулся, и в его взгляде мелькнула опасная искорка.

— Может, он просто нашел наконец кого-то, кто понимает его шутки про бинарный код. Это редкость, дороже алмазов.

— Чонгук, — я прищурилась, чувствуя, как растет раздражение. — Ты прекрасно понял, о чем я. Он ведет себя неадекватно. Ну для Тэхёна, я имею ввиду. Это началось с тех пор как они вместе упали в ледяную лужу.

— А, так это о совместном купании! — он сделал вид, что озарился догадкой. — Ну, возможно, он просто проверяет гипотезу, что некоторые люди после гипотермии начинают излучать харизму. Научный интерес.

— Ты невыносим, — я чуть не застонала, но он лишь ухмыльнулся.

— Что, ревнуешь? Боишься, что твой личный гений переключится на более акустически одаренный объект?

Его последнюю фразу, произнесенную чуть громче, уловил Юнги. Его глаза сверкнули. Я успела приложить палец ко рту, чтобы он не ляпнул лишнего. Но его лицо озарила слишком хитрая улыбка. Так же молча я показала, что сверну ему шею. Он рассмеялся и догнал Чимина, поддержав его очередные рассказы о праздниках в академии. Чуть не спалилась.

Дверь в общую комнату Драконов наконец захлопнулась за нами.

Юнги бросился на диван с грацией большого хищника, раскинув руки.

— Ну что, дети, начинаем предсмертный день? Кто первым умрет от скуки на приеме — тот проиграл.

— Ставлю на Чимина, — тут же отозвался Тэхён, не отрываясь от экрана. — Он уже засыпал на лекции по этикету перед каникулами. Храпел так, что директриса Кан дергалась.

Чимин возмущенно поднял голову.

— Это был не сон! Это была медитативная практика! Я погружался в подсознание, чтобы найти ответ на вопрос, как выжить в обществе этих людей. — Он бросил взгляд на Чонгука. — Кстати, твой отец сегодня будет? Мне нужно попросить его спонсировать мою будущую биографию «Как выжить в семье психопатов».

Чонгук, разбирающий шпаги у стены, лишь усмехнулся.

— Только если ты хочешь, чтобы она вышла посмертно. Он не любит, когда о нем говорят без его редактуры.

Шутки лились рекой, острые, иногда граничащие с черным юмором, особенно когда дело касалось их семей. Они могли часами стебаться над абсурдом своей жизни — от требований отцов до нелепых академических правил. Внезапно Чонгук и Тэхён затеяли шуточную дуэль на подушках, изображая, что это поединок на шпагах.

— Остановитесь, а то умру от смеха раньше, чем от тоски на этом приеме, — сквозь смех произнесла я.

Когда смех немного поутих, я повернулась к компании.

— Ладно, а теперь серьезно. Расскажите мне, что вообще происходит здесь 31 декабря? Я первый раз встречаю Новый год в Сонхва.

Все оживились, перебивая друг друга.

— О, это особый вид адского веселья, — начал Юнги, развалившись на диване. — Сначала официальная часть. Все надевают самое неудобное, что есть в костюмерной, и идут в главный холл. Там отец Чонгука и другие важные персоны говорят речи о достижениях. Ты должна выглядеть... — он окинул меня оценивающим взглядом, — ...как идеальная кукла. Никаких ярких цветов, только черное, темно-синее или бордо. Мол цвета академии и Нового Года вместе. И улыбайся, даже если хочешь плакать. Классика Сонхва.

Дженни, сидевшая рядом, но на почтительном расстоянии от Юнги, кивнула.

— Да, и не вздумай есть много с канапе. Они там такие мелкие, что ты проглотишь штук десять, а потом поймешь, что все смотрят на тебя с осуждением. И от них часто болит живот.

— После официальной части, часов в десять, начинается настоящая жизнь, — включился Чимин. — Все сливаются в зимний сад. В какой-то раз мы даже смогли организовать проектор и смотрели "Один дома", хотя Дженни верещала, что надо смотреть черно-белое французское кино.

— Я предлагала только один раз! — возмутилась Дженни, но без злобы.

— А в полночь, — Чонгук прислонился к каминной полке, — мы запускаем фейерверки. Я уже говорил, что это против правил. Пед состав бегает верещит, но это уже, своего рода, традиция.

— И главное, — Тэхён поднял палец, — избегай комнаты на третьем этаже у библиотеки. Там обычно директриса Кан устраивает свой «контрольный пункт». Попадешься — будешь мыть унитазы до февраля. Точнее тебя, Чеён, она точно сотрёт с лица Земли, даже не моргнув.

— Так что наш план, — Лалиса потирала руки, — хорошо поесть до приема, спрятать закуски в зимнем саду, найти тот самый глинтвейн и занять лучшие места для фейерверков.

— И постараться не подраться с потомками каких-нибудь дипломатов, — добавил Юнги с ухмылкой. — Хотя это уже как получится.

Я слушала, чувствуя, как волнение смешивается с предвкушением.

__________________________________

всем привет!

в тгк выставила картинки чонгука и чеён по этой главе. можете заглянуть))

также хотелось бы услышать ваше мнение об истории, мысли/размышления и варианты дальнейшего хода событий. если это не сложно, то оставьте, пожалуйста, обратную связь!