STAY ALIVE

Эпиграф: «Снег за окнами, жар в груди — зима никогда не была такой противоречивой»
Саундтрек: «The Night We Met» – Lord Huron

Последний экзамен остался позади, и академия Сонхва, наконец, выдохнула. Я стояла у окна в пустом коридоре, наблюдая, как снег продолжает падать мягкими хлопьями, укутывая каменные стены и заснеженные сосны в белоснежное покрывало. На дворе было 28 декабря, и здание академии преобразилось до неузнаваемости — гирлянды с теплым желтым светом вились вдоль лестниц, огромные ели в холле сверкали стеклянными шарами, а на главных дверях кто-то повесил венок из сосновых веток, перевязанных алым шелком.

Экзамены прошли своеобразно.

Чимин устроил настоящее представление на экзамене по литературе. Он сидел за последней партой, склонившись над листом, и делал вид, что усердно пишет, но его веки предательски слипались. Его светлые волосы падали на лоб, а рука с ручкой медленно сползала вниз, оставляя на бумаге закорючку, которая постепенно превращалась в длинную черту.

И тут — о ужас — его конспект, который он так тщательно прятал в рукаве, выскользнул и с шуршанием рассыпался по полу. Листочки разлетелись во все стороны, один даже приземлился прямо на ботинок преподавателя.

Профессор Ким наклонился, поднял бумажку и прочитал вслух:

«Раскольников — страдалец или монстр? Вариант 1: он страдалец, потому что...»

Класс замер. Чимин резко проснулся, его глаза расширились, как у оленя перед фарами.

— Пак Чимин, — профессор медленно поднял взгляд, — вы хотя бы во сне можете ответить на вопрос о символике у Достоевского?

Чимин открыл рот, закрыл, потом снова открыл:

— Э... я могу попробовать?

Класс взорвался смехом.

Лалиса на экзамене по истории искусств превратила свой лист в художественный альбом. Вместо анализа «Возвращения блудного сына» Рембрандта она нарисовала: эскиз своего будущего платья на бал (с пометкой «розовый, но не кричащий!»); карикатуру на госпожу Бэ в образе античной статуи; набросок Юнги в роли греческого бога войны (с подписью «ну хоть тут он не хмурый»).

Когда до конца экзамена осталось пятнадцать минут, она вдруг осознала, что забыла написать хоть что-то по теме. Ее глаза метнулись к моей работе (я сидела рядом), но я прикрыла лист рукой.

— Предательница! — прошептала она.

В итоге она успела втиснуть между рисунками три строчки:

«Рембрандт использует свет, чтобы показать... э... что добро побеждает зло. Или нет. В общем, картина красивая».

Профессор, проверяя работы, остановился на ее листе, поднял бровь, потом неожиданно фыркнул.

— Пять баллов за артистизм.

Юнги, конечно, сдал все идеально. Его работа по математике выглядела так безупречно, что преподаватель даже заподозрил его в списывании — пока не увидел, как он за пять минут до конца экзамена исправил ошибку в условии задачи.

Но когда Дженни, проходя мимо по коридору, бросила ему:

— Ну что, боец, готов к балу?

...он так резко сглотнул, что аж захлебнулся собственной слюной. Чимин, стоявший рядом, фыркнул, а Дженни лишь ухмыльнулась и скрылась за углом, оставив Юнги краснеть. Математика для него явно проще, чем Дженни Ким. Такой уж он.

Тэхён, как всегда, сдал все блестяще. Но вместо того, чтобы праздновать, он сразу же ушел в библиотеку и провел весь вечер, копаясь в папках и аудио на флешке, которую передала Дженни.

Я застала его там поздно вечером. Он сидел за столом, его русые волосы торчали в разные стороны, как будто он несколько раз провел по ним рукой от напряжения. Перед ним горел экран ноутбука, освещая его усталое лицо.

— Нашел что-то? — спросила я.

Он медленно поднял взгляд.

— Достаточно, чтобы понять — бал будет интересным.

Его тон не предвещал ничего хорошего.

Академия превратилась в зимнюю сказку. В холле установили огромную елку, украшенную хрустальными шарами и серебряными лентами. По стенам развесили гирлянды, а на окнах появились узоры из искусственного инея.

Но самой красивой была лестница в главный зал — ее перила обвивали белые и золотые ленты, а на каждой ступени стояли свечи в стеклянных подсвечниках.

Я снова стояла у окна, наблюдая, как снег падает на замёрзший сад.

Где-то там, за этими стенами, был он.

Чонгук.

Что с ним сделал отец после того, как он передал нам эти записи? Запер в комнате? Отправил куда-то подальше от академии? Или...

Я сжала кулаки. Нет, он сильный. Он вернется.

Должен вернуться.

За моей спиной раздались шаги.

— Чеён? — это была Лалиса. Ее голос звучал непривычно тихо, почти неузнаваемо. — Ты опять здесь стоишь.

Я не повернулась сразу, дав себе секунду стереть напряжение с лица. Но в стекле окна все равно отражалось мое лицо — бледное, с слишком плотно сжатыми губами.

— Просто жду, — ответила я, и тут же удивилась собственной откровенности.
Лалиса подошла ближе. Она не стала ничего спрашивать, просто встала рядом, плечом к плечу, и тоже уставилась в снежную пелену за окном.

— Он приедет, — сказала она вдруг, так твердо, будто читала мои мысли.

Я вздрогнула. Это было уже не в первый раз. Лалиса, казалось, чувствовала меня лучше, чем я сама. В ее присутствии не нужно было подбирать слова — она понимала все по одному взгляду, по тому, как я сжимаю кулаки или как задерживаю дыхание на секунду дольше обычного.

В голове невольно всплыла наша первая встреча — двор академии, я только что переступила порог этого зловещего отельного от всего маленького мира. Она развалилась на скамейке в холле академии и заговорила со мной.

Тогда я еще не знала, что эта рыжая болтушка станет человеком, который будет знать меня лучше всех.

— Спасибо, — прошептала я сейчас, глядя на ее отражение в окне.

— За что? — она повернула голову.

— За то, что... — я запнулась, не зная, как выразить это словами.

Но Лалиса уже улыбнулась — той самой улыбкой, которая не требовала объяснений.

— Ладно, хватит грустить! — она резко хлопнула меня по плечу. — У нас же бал сегодня! Ты же не хочешь прийти с красными глазами, как у затравленного кролика?

Я фыркнула, но напряжение внутри действительно ослабло.

— Кролика? Серьезно?

— Ну, знаешь... — она игриво подмигнула, — если хочешь, могу сравнить тебя с чем-то более грозным. С рысью, например, или с разъяренной белкой.

Я закатила глаза, но не смогла сдержать улыбку.

Где-то внизу, в холле, заиграла музыка — настраивали аппаратуру для бала. Мелодия была легкой, танцевальной. Вот бы бал прошел также легко и танцевально. Как в простой академии полной простых школьников.

Лалиса схватила меня за руку и потянула за собой по коридору.

— Быстрее! Джису уже ждёт, а у нас всего пару часов, чтобы превратиться в богинь!

***

Мы остановились перед дверью с табличкой 406. Лалиса, не стесняясь, распахнула её без стука.

Комната Джису была образцом аккуратности — книги на полках стояли по алфавиту, карандаши в стакане выстроились как солдаты, а на столе уже красовался открытый чемоданчик с профессиональной косметикой.
Дженни, развалившись на кровати, лениво помахала нам рукой:

— Наконец-то! Я уже думала, вы застряли в коридоре, обсуждая, как Юнги краснеет при виде меня.

— О, мы это уже обсудили вчера, — парировала Лалиса, плюхаясь рядом.

Джису, сидевшая перед зеркалом, обернулась. В её руках была кисть для румян.

— Кто первый на макияж?

— Я! — Лалиса подскочила, но тут же передумала. — Нет, пусть Чеён. На ней потренируешься.

Я швырнула в неё подушкой.

Следующие два часа комната превратилась в салон красоты. 

Джису работала кистями, её движения были отточенными и уверенными, будто она рисовала не макияж, а шедевр. «Не двигай бровями», — ворчала она, концентрируясь на подводке моих глаз, и я замирала, стараясь не моргнуть. Дженни, наблюдая за этим, приглушённо хихикнула и наклонилась ко мне: «Это она так проявляет любовь», — прошептала она, и я почувствовала, как уголки губ сами собой дрогнули в улыбке, за что тут же получила лёгкий шлепок кистью от Джису.

Тем временем Лалиса колдовала над нашими причёсками с таким энтузиазмом, будто готовила нас не к балу, а к коронации. Она заплела Дженни замысловатые «драконьи косы», переплетая пряди в сложный узор, и при этом не переставала комментировать: «Смотри, чтобы Юнги обалдел, когда увидит тебя». Когда очередь дошла до меня, её пальцы ловко собрали мои волосы в высокую укладку, закрепив их шпильками с жемчужными бусинами. «Ты же королева сегодня, должна соответствовать!» — заявила она, откинувшись назад, чтобы оценить свою работу, и её глаза сверкнули от удовольствия.

Дженни, развалившись на кровати, тем временем раздавала саркастичные комментарии, словно ведущая ток-шоу. «Если Тэхён увидит Лалису в таком виде, его очки треснут от перегрузки», — заявила она, лениво вертя в руках флакон с лаком для ногтей. А когда Лалиса бросила в неё подушкой, Дженни лишь ухмыльнулась и добавила: «Чимину просто скажите, что это новый стандарт формы — пусть побежит переодеваться». Мы все рассмеялись, представляя, как Чимин в панике носится по общежитию в поисках «официально утверждённого» наряда.

Комната наполнилась смехом, лёгким запахом лака для волос и чем-то неуловимо тёплым — тем, что возникает, когда самые близкие люди собираются вместе. Тем единственным, что заставляло меня чувствовать спокойствие в Сонхва. Мои подруги — это подарок от высших сил, чтобы я окончательно не сошла с ума.

«Готово», — сказала Джису, и в её голосе звучало редкое для неё удовлетворение. Лалиса тут же схватила зеркало и поднесла его ко мне, а Дженни, подняв бровь, провозгласила: «Ну что, леди, готовы сегодня сразить наповал?»

Я посмотрела на своё отражение — глаза, подчёркнутые тонкими линиями, губы, накрашенные яркой красной матовой помадой, волосы, уложенные с изяществом, которого я сама никогда бы не добилась.

Сердце пропустило удар от собственной красоты. Бал должен помочь нам почувствовать себя счастливые школьниками. Я предвкушаю эти положительные эмоции, и улыбка не сходит с моего лица.

***

Мы с Лалисой вернулись в нашу комнату 404, и едва переступив порог, она тут же захлопнула дверь с такой энергией, что картины на стене дрогнули.

— БАЛ СЕГОДНЯ! — провозгласила она, тут же ринулась к шкафу, где висело её нежно-розовое атласное платье.

Я не могла сдержать улыбку, наблюдая, как она, напевая что-то под нос, осторожно стягивает форму академии, будто боясь повредить макияж, который Джису так старательно выводила.

— Чеён, давай быстрее! — Лалиса бросила в меня подушкой, когда я слишком медленно, на её взгляд, доставала своё тёмно-красное платье. Оно висело в пылевом чехле, и когда я сняла покрытие, ткань блеснула матовым рубиновым светом.

Мы одевались под непрекращающийся поток комментариев Лалисы:

— Представляешь, как Тэхён округлит глаза? Хотя нет, он же в очках. Может, они хотя бы упадут?

Она залилась смехом, поправляя корсет, и я не удержалась от смеха, вспомнив его растерянное лицо, когда она вручила ему тот бархатный жилет.

Как только мы были готовы, Лалиса сделала драматическую паузу перед зеркалом, повертелась, оценивая, как розовый атлас переливается при свете лампы, затем схватила меня за руку.

— Поехали, королева, — прошептала она, и мы вышли в коридор — и тут же столкнулись с Джису и Дженни, которые явно ждали нас у двери комнаты 406.

Джису в своём тёмно-изумрудном платье с тонкими бретелями и вышитыми цветами выглядела, как вышедшая из старинного портрета, — элегантно, безупречно, с лёгким налётом загадочности. Дженни же, в своём коротком чёрном платье с асимметричным корсетом и многослойной юбкой-сеткой, казалась воплощением дерзости — особенно с той серебряной бабочкой, которая теперь переливалась при каждом её движении.

— Ну что, — Дженни скрестила руки, оглядывая нас с ног до головы, — готовы устроить переполох?

—Ты ещё спрашиваешь? — фыркнула рыжая, поправляя складки своего розового платья, как раз в тот момент, когда из-за поворота коридора появились Чимин, Юнги и Тэхён.
Чимин, щеголявший в белоснежном смокинге с золотой вышивкой, замер на месте, его глаза округлились, и он громко присвистнул:

— Вау! Кажется, я случайно попал на конкурс «Мисс Вселенная»!

Юнги в своем матово-черном смокинге лишь слегка приподнял бровь, но я заметила, как его взгляд на долю секунды задержался на Дженни — точнее, на той самой серебряной бабочке, украшавшей её корсет.

— Неплохо, — пробормотал он, и Дженни тут же парировала:

— «Неплохо» — это когда ты не проливаешь суп на рубашку. А это, дорогой мой, шедевр.

Тэхён, в классическом черном костюме с бордовым жилетом, который ему навязала Лалиса, поправил очки и произнес с не редкой для него прямотой:

— Вы выглядите впечатляюще.

— Ого! — Лалиса хлопнула в ладоши. — Тэхён сделал комплимент! Джису, срочно запиши дату в исторические хроники!

Джису лишь покачала головой, но в уголках её губ дрогнула улыбка.

— Ну что, принцы, — Дженни сделала театральный реверанс, — готовы ли вы сопровождать нас на этот бал, или вам нужно время, чтобы прийти в себя?

— Только если вы обещаете не смеяться, когда Чимин наступит себе на шлейф, — невозмутимо заметил Юнги.

— Эй! — возмутился Чимин, но тут же споткнулся о невидимую неровность на полу, едва не уронив Дженни.

Это стало последней каплей — мы все рассмеялись.

И вот, уже всей гурьбой, мы двинулись к бальному залу, откуда доносились первые аккорды вальса. Чимин напевал что-то из последнего хита Гарри Стайлза, Лалиса болтала без остановки, а Дженни и Юнги обменивались колкостями, за которыми, как мне казалось, скрывалось что-то большее.
Я шла рядом с Джису, чувствуя, как ленты моего красного платья колышутся в такт шагам.

— Дыши глубже, — прошептала Джису, — ты уже показала академии какая ты классная!

Я лишь улыбнулась в ответ.

***

Мы замерли у распахнутых дверей бального зала, и мне на мгновение показалось, будто время остановилось.

Зал сиял.

Тысячи хрустальных подвесок, свисавших с потолка, отражали свет люстр, рассыпая по стенам бриллиантовые блики. Стены украшали гирлянды из серебряных ветвей, усыпанные искусственным инеем, а вдоль них — столы с белоснежными скатертями, где сверкали хрустальные бокалы и аккуратные тарелки с изысканными закусками: миниатюрными профитролями с трюфельной начинкой, канапе с лососем и икрой, крошечными десертами в виде снежинок. В углу дымился фондюшный набор, окруженный восторженными школьниками.

Но главным было то, как зал замолчал, когда мы вошли.

Чимин шел первым, его белоснежный смокинг выделялся, но все взгляды скользнули мимо него — к нам.

Я чувствовала, как десятки глаз прилипают к нашей группе.

— Боже, — кто-то прошептал в толпе, — это же те самые четыре...

— С Драконами?!

— Не может быть...

Шепот пробежал по залу, как волна. Кто-то закашлялся, кто-то слишком резко потянулся за бокалом, не сводя с нас глаз.

— Кажется, мы произвели фурор, — шепнула мне Дженни, играя с бабочкой на своем корсете.

— Фурор? — Лалиса фыркнула. — Да они сейчас умрут от зависти.

Тэхён, стоявший рядом, вдруг протянул руку:

— Лалиса. Танцевать?

Она замерла, ее розовые губы приоткрылись, и я увидела, как ее пальцы дрогнули.

— Ты же не танцуешь.

— Сегодня — исключение.

Дженни тут же толкнула меня локтем:

— Смотри-ка, наш программист таки снял очки для такого случая.

Когда оркестр заиграл вальс, зал наконец ожил. Но в этот момент я поймала взгляд директора Кана — ее холодные глаза, скользнувшие по нашей компании, заставили меня непроизвольно сжать кулаки.

— Не сейчас, — будто прочитала мои мысли Джису, беря меня под руку. — Сегодня мы танцуем.

И мы закружились в вихре музыки и света, оставив за спиной шепот, пересуды и удивленные взгляды.

***

Мы стояли у фуршетного стола, бокалы с гранатовым пуншем в руках, смех и музыка сливались в единый праздничный гул. Лалиса, уже слегка розовая от шампанского, пыталась убедить всех, что может балансировать бокалом на голове, как героиня ее любимой дорамы. Дженни, притворно возмущаясь, поправляла ей прическу, а Джису с невозмутимым видом подкладывала на наши тарелки миниатюрные эклеры, будто мы нуждались в подкреплении после танцев.

Я прислонилась к краю стола, чувствуя, как тепло от бокала разливается по моим пальцам. Музыка пульсировала в такт моему сердцу. Я закрыла глаза на мгновение, вдыхая аромат вина и ванили, смешанный с запахом хвои от гирлянд.

И тут Чимин перебил чью-то шутку.

— Ахринеть... — его голос прозвучал так медленно и растянуто, будто он пытался выговорить слово сквозь оцепенение.

Я открыла глаза.

Все замерли. Лалиса с бокалом, застывшим в воздухе. Дженни с полуоткрытыми губами. Джису упустила кекс, и он упал прямо мне в тарелку.

Я развернулась, и мир вокруг внезапно потерял звук.

Сердце рванулось в горло, сдавив дыхание так резко, что я непроизвольно прижала ладонь к груди, будто пытаясь удержать его на месте. В висках застучало, кровь гудела в ушах, заглушая музыку, смех, шепот зала — все растворилось, остался только он.

Чонгук.

Он стоял в обрамлении дверного проема, засыпанный золотистым светом люстр, и казалось, будто сама зима расступилась перед ним. Темно-серый смокинг облегал его плечи с вызывающей точностью, подчеркивая каждую линию тела, знакомую мне до боли. Серебряные пуговицы ловили свет, вспыхивая, как звезды на манжетах, а расстегнутый ворот обнажал ту самую ямочку у основания шеи, которую я помнила даже во сне.

Воздух пересох в горле. Пальцы сами собой сжали тарелку так сильно, что она могла с легкостью треснуть. Я чувствовала, как по спине пробежали мурашки — не от холода, а от этого взгляда. Его глаза сейчас горели.

И эта улыбка.

Широкая, настоящая, которая делала его вдруг таким молодым, таким непохожим на того холодного наследника клана, каким он всегда казался другим. Она словно освещала его лицо изнутри, как солнце.

«Он вернулся», — пронеслось в голове, и в груди что-то болезненно сжалось.

— Не зря оставил костюм, — улыбнулся Тэхён.

Драконы не выдержали. Чимин первым рванулся вперед, за ним — Юнги, и Тэхён тоже не устоял. Они окружили Чонгука, обнимая, хлопая по плечам, перебивая друг друга вопросами и упреками, которые звучали слишком тепло, чтобы быть всерьез.

Мы с девочками стояли, словно вкопанные. Лалиса наконец опустила бокал, и он со звоном столкнулся с подносом. Дженни непроизвольно провела рукой по своим «драконьим» косичкам, будто проверяя, все ли на месте. Джису молча поставила тарелку с десертами на стол, застыв в этом неуверенном жесте.

А я...

Я просто смотрела. На его улыбку, на то, как серебряные пуговицы на его смокинге ловят свет, на то, как он, наконец, поднял глаза и встретился со мной взглядом через весь зал.

Драконы буквально втолкнули Чонгука в нашу компанию, словно боялись, что он снова исчезнет. Чимин, не переставая болтать, кружил вокруг него, как гиперактивный щенок, хватая за рукав и тыча пальцем в нашу группу:

— Смотри, мы их приручили! Ну, почти. Лалиса все еще кусается.

— Ой, иди ты! — Лалиса первой пришла в себя, резко скрестив руки на груди. Ее розовое платье вспыхнуло складками, когда она сделала шаг вперед, задирая подбородок. — Где ты пропадал, а? Мы тут думали, тебя отец в подвал заточил!

Но ее голос дрогнул на последних словах, выдавая, что за показной злостью скрывалось искреннее беспокойство.

Чонгук лишь улыбнулся шире. Он аккуратно освободился от Чимина и, к всеобщему удивлению, поклонился Лалисе с преувеличенной галантностью:

— Прости, рыжа. Пришлось задержаться в отчем доме подольше, чем планировалось.

Затем он повернулся к остальным, и его движения были такими же точными, как всегда, но теперь в них чувствовалась какая-то новая легкость:

— Дженни. — Кивок, в котором читалось уважение. — Рад, что ты с нами.

— О, так ты еще и вежливый стал, — Дженни подняла бровь, но в уголках ее губ дрогнула улыбка.

— Джису. — Он слегка наклонил голову, и в его голосе прозвучала та самая почтительность, с которой говорят с равными.

— Чонгук. — Джису ответила тем же, не сдерживая улыбку.

Потом его взгляд упал на меня.

И зал снова перестал для меня существовать.

— Чеён.

Мое имя на его губах прозвучало как признание. Я чувствовала, как кровь приливает к щекам, но не могла отвести глаз — он смотрел на меня так, будто видел впервые.

— Чонгук, — выдохнула я, и мой голос прозвучал хриплее, чем я ожидала.

В этот момент первые аккорды «Take Me To Church» заполнили зал. Струны виолончели прорезали воздух, низкие и пронзительные.

Чонгук не отвел взгляда. Он медленно протянул руку, ладонью вверх — старомодный, почти забытый жест приглашения на танец.

— Позволишь?

Его пальцы дрогнули почти незаметно, но я увидела. Увидела и поняла — за всей этой показной уверенностью скрывалось то же смятение, что и у меня.

Я сделала шаг вперед и положила ладонь на его.

Первые шаги вальса мы сделали почти механически — разученные когда-то на уроках бальных танцев движения вспоминались сами собой. Но когда он положил руку мне на талию, сквозь тонкую ткань платья жар его ладони обжег кожу, как раскаленный уголь.

«Take Me To Church» звучала слишком громко для шепота, но когда он наклонился, его губы едва коснулись моей височной кости, и слова опалили мне ухо:

— Ты в красном.

Его голос звучал хрипло, будто он годами не говорил вслух. Я почувствовала, как его пальцы слегка сжали мои.

— А ты заметил, — ответила я, слишком резко для вальса, но он только усмехнулся, развернув меня в повороте так, что юбка взметнулась вокруг нас алым вихрем.

Мы двигались теперь вразнобой с музыкой — не классический вальс, а что-то дикое, непредсказуемое, где он вел меня не по правилам, а как хотел. Когда его рука скользнула ниже на спину, обнаженную вырезом платья, я вздрогнула, но не отстранилась.

— Боялся, что не успею, — снова прошептал он, и на этот раз его дыхание смешалось с запахом моих духов. — На бал.

Я подняла глаза — его ресницы отбрасывали тени на скулы, а в темных зрачках отражались блики люстр, как звезды в черных озерах.

— А что, — мои губы дрогнули в подобии улыбки, — твой отец передумал тебя запирать?

Его рука внезапно сжала мою талию так сильно, что я едва не вскрикнула.

— Я сам передумал слушаться, — в его голосе впервые за вечер прозвучала та самая сталь, что заставляла трепетать всю академию.

Мы замерли посреди зала — музыка гремела, другие пары кружились вокруг, но в нашем маленьком пространстве время будто остановилось. Его лоб почти касался моего, и эта близость убивала меня. Внутри все горело, я мало понимала, что чувствую. Я была уверена лишь в том, что такие чувства возможны только с Чонгуком. Не важно. рядом он или далеко, касается меня или нет, после того, как он заново попал в мою жизнь, я испытываю этот жар, этот спектр эмоций и эти бешеные чувства к нему. Одно его существование будоражит нутро, совсем меня не жалея.

И, кажется, Чонгук все это знает.

И по-моему испытывает то же самое.

— Ты получила мои записи?

— Да.

— У нас будет время это обсудить.

Он резко развернул меня, прижал спиной к своей груди, и в тот момент, когда ударные взорвались кульминацией песни, дыхание его стало горячим и неровным. Я чувствовала каждый мускул его тела сквозь тонкую ткань смокинга - напряженные, словно натянутая тетива, готовые сорваться в любой момент.

— Ты не представляешь, как я скучал по этому, — его голос был низким, хриплым, слова лились как горячий мед по моей коже. Рука его скользнула ниже по спине, пальцы впились в ткань платья, прижимая меня ближе.

Я запрокинула голову, чувствуя, как его дыхание обжигает шею. Сама я уже толком не дышала.

— По чему именно? — прошептала я, хотя прекрасно знала ответ.

Он круто повернул меня снова лицом к себе.

— По тому, как ты дрожишь, когда я прикасаюсь к тебе, — его губы почти коснулись моих, но не соприкоснулись, оставляя мучительный сантиметр между нами.

— Ты не так часто касался меня.

— Тогда – да. Сейчас – нет.

Я чувствовала, как его сердце бьется в такт моему, бешеный ритм, который заглушал музыку.

— Я помню, — его слова обожгли меня, — как ты танцевала в детстве.

Я закусила губу, чувствуя, как жар разливается по всему телу. Глубоко в подсознании я чувствовала вину за то, что не помнила его и за то, что вспомнила так поздно. Чонгук жил много лет, храня наши общие воспоминания. И в мой первый день в академии — он уже знал, кто стоит перед ним. Он знал и так умело и долго скрывал это, иногда бросал намёки, которые я совершенно не понимала, думая, что он играет со мной. Думала, что Чонгук катает меня на эмоциональных качелях с такой бешеной скоростью, что если разбиться, от меня останется лишь мокрое пятно. Но на этих качелях катала Чонгука я.

— Ты помнишь слишком многое, — все, что я смогла сказать спустя секунды молчания между нами.

Он внезапно остановился, заставив меня споткнуться, и крепче прижал к себе.

— И запомню еще больше, — прошептал он, и в его взгляде было столько обещаний, что у меня перехватило дыхание.

В этот момент музыка достигла лучшего момента, и мы замерли — его губы в сантиметре от моих, руки, сплетенные так крепко, что казалось, он никогда не отпустит. Весь зал, все звуки исчезли — существовали только мы двое и это невыносимое, сладкое напряжение между нами.

Последние ноты песни еще не успели раствориться в воздухе, как его пальцы сжали мою руку с внезапной силой. Я едва успела перевести дыхание — Чонгук уже сплетал наши пальцы в крепкий замок и решительно повел меня к выходу, не обращая внимания на аплодисменты.

— Эй, куда это так спешно? — донесся голос Чимина.

— Оставь, это же Чонгук, — тут же отозвалась Дженни. — Он десять лет ждал этого момента.

— Десять лет и три минуты! — крикнул Чимин, и Драконы взорвались смехом.

Но я уже не слышала продолжения их шуток.

***

Чонгук вел меня по коридору быстрыми шагами, и мне приходилось почти бежать, чтобы поспевать за ним. Длинное платье путалось между ног, и я споткнулась бы, если бы он не поддержал меня крепче.

— Чонгук, куда мы... — начала я, но он лишь ускорился.

Он свернул в узкий коридор, который заканчивался тупиком — маленькое, укромное место между старыми книжными складами, куда редко заглядывали даже уборщики. Мягко, но настойчиво он развернул меня и прижал спиной к стене. Его дыхание было неровным, а глаза горели так, будто в них заперли целую бурю.

— Как ты выбрался? Что сделал твой отец? — выпалила я, наконец найдя голос.

— Потом, — он резко провел рукой по волосам, сбивая идеальную укладку. — Сначала я должен сказать тебе...

Он замолчал, словно подбирая слова, и это было так не похоже на него — Чонгука, который всегда говорил четко и холодно.

— Я не спал, — начал он. — Каждую ночь я видел тебя во сне, и просыпался с мыслью, что ты в опасности из-за меня.

Я замерла. Его пальцы дрожали, сжимая мои.

— Я не мог есть, не мог дышать, зная, что мой отец... — он резко оборвал себя, словно боялся назвать вслух то, что навеки связало наши семьи и самих нас. — Я боялся, что если вернусь, то подвергну тебя еще большей опасности. Если они узнают, что ты мое слабое место, то будут пользоваться этим. Я наследник Ханул и это неизбежно. Чем сильнее мы сближаемся, тем хуже нам двоим. Мы не должны, но...

Сердце колотилось так громко, что, казалось, его слышно даже в тишине этого коридора.

— Но если я не сделаю этого сейчас... — он наконец поднял глаза, и в них читалась такая уязвимость, что у меня перехватило дыхание. — Я буду жалеть всю оставшуюся жизнь.

Его губы накрыли мои с внезапной жадностью, словно он задыхался и только в этом поцелуе мог найти глоток воздуха.
Первое прикосновение было грубым, почти отчаянным — он впился в меня, как будто боялся, что я исчезну. Я почувствовала, как его зубы слегка задели мою нижнюю губу, заставив меня вздрогнуть.

Потом его язык провел горячей линией по моей губе, требуя входа, и я открылась ему с глухим стоном. Он вошел медленно, но властно, исследуя каждый миллиметр. Его движения были неистовыми, но точными - он то глубоко проникал внутрь, заставляя меня хватать воздух, то отступал, чтобы нежно целовать мою верхнюю губу, оставляя ее опухшей и чувствительной.

Я ответила ему с той же страстью, наш языки сплелись в танце - то наступая, то отступая, обмениваясь вкусом и дыханием. Он томно стонал прямо мне в рот, когда я слегка укусила его язык, его пальцы впились в мои волосы еще сильнее, срывая последние шпильки.

Внезапно он оторвался, оставив нас обоих дрожащими и запыхавшимися. Его глаза были темными, почти черными от желания, а губы блестели от нашей смешавшейся слюны.

— Я... — он начал, но его голос сорвался.

Вместо слов он снова прижался ко мне, на этот раз его поцелуй был медленнее, но глубже — как будто он пытался вдохнуть меня целиком. Его язык рисовал круги вокруг моего, затем нежно коснулся нёба, заставив меня вздрогнуть всем телом.

Я почувствовала, как его руки скользнули вниз, обхватывая мои бедра через ткань платья, прижимая меня к себе так плотно, что я ощутила его возбуждение. Это заставило меня постанывать прямо ему в рот, и он ответил тем же, его дыхание стало прерывистым, горячим.

Мы отпустили друг друга только когда нам обоим перестало хватать воздуха. Он прижал лоб к моему, его ресницы дрожали, когда он пытался успокоить дыхание.

— Я не могу... — он прошептал хрипло. — Я не могу остановиться, если ты не скажешь мне...

Но я уже тянула его обратно, потому что слов больше не нужно было.