STAY ALIVE

Эпиграф: «Бог создал математику, чтобы хоть что-то в этом мире подчинялось логике»
Саундтрек: «Eyes On Fire»– Blue Foundation (Zeds Dead Remix)
«Tongue Tied» – Grouplove

Он остановился. Снова. Всегда останавливается, как будто боится сломать меня. Но я не хрупкая, я не исчезну от его прикосновений, не рассыплюсь на части, даже если он будет держать меня так крепко, что останутся синяки.

Может, он думает, что я не понимаю, что значит для него это — целовать меня здесь, в тени книжных полок, где нас могут увидеть? Что каждый его вздох, каждый стон — это риск. Что если кто-то узнает, что наследник Ханул позволяет себе слабость вроде меня, его отец сотрет меня из этой академии, а может и не только из академии.

Но когда его губы снова касаются моих, я перестаю думать.

Я просто чувствую.

Его руки на моей спине — горячие, даже сквозь ткань. Его пальцы впиваются в меня так, будто он боится, что я испарюсь, если ослабит хватку. И, может, так оно и есть. Может, мы оба — просто призраки в этой академии, где правят тайны и исчезновения.

Но сейчас — мы настоящие.

Я чувствую, как его сердце бьется в унисон с моим, слышу, как он шепчет мое имя между поцелуями, как будто проверяет: ты здесь? Ты все еще со мной?

И я отвечаю без слов.

Потому что если бы я заговорила, то сказала бы то, чего нам обоим нельзя признавать вслух:

Я не хочу, чтобы ты останавливался. Я не боюсь последствий. Я не боюсь тебя.

Его губы снова нашли мои — жаркие, требовательные, чуть грубоватые от того, как долго он сдерживался. Он целовал меня так, будто хотел запомнить каждый мой вздох, каждый стон, который вырывался у меня, когда его язык скользил по моей нижней губе.
Место, где мы спрятались от всех, было таким тесным, что я чувствовала каждую линию его тела, прижатого ко мне. Его руки скользнули вверх по моей спине, и я вздрогнула от прикосновения его пальцев к оголенной коже.

— Ты дрожишь... — он пробормотал между поцелуями, и его голос звучал почти насмешливо, но в то же время низко, с хрипотцой, от которой у меня перехватило дыхание.

— Это не от холода, — я успела прошептать, прежде чем он снова захватил мои губы.

Мое длинное пышное платье мешало ему, и он вздыхал с раздражением, когда ткань не позволяла его рукам опуститься ниже. Но это не останавливало его. Его пальцы впились в мою талию, затем поднялись выше, к лопаткам, будто он искал способ притянуть меня еще ближе, растворить в себе.

Я слышала, как его дыхание сбивается, чувствовала, как его сердце бешено колотится под тонкой тканью рубашки. Он был таким настоящим в этот момент.

Только я. Только так. И я знала — мы оба не сможем остановиться, если это продолжится.

Но мне было все равно.

Его руки медленно разжались, словно каждое движение давалось ему через силу. Я почувствовала, как его пальцы дрогнули на моей талии, прежде чем окончательно отпустить. Мы стояли так близко, что наши дыхание все еще смешивалось, но теперь между нами висела невидимая стена — та самая, которую мы оба знали, но боялись назвать вслух.

«Нам нужно остановиться»

Это я сказала себе, а не ему. Потому что, если бы я произнесла это вслух, он бы согласился.

Я сделала шаг назад, и холодный воздух ворвался в пространство между нами, заставив меня содрогнуться.

— Я пойду, — прошептала я, не поднимая глаз. Если бы я посмотрела на него сейчас, я бы увидела то, чего не должна была видеть — его слабость, его страх, его желание, которое он так тщательно прятал за маской холодного парня.

Он не ответил, только кивнул. Его пальцы сжались в кулаки, как будто он физически удерживал себя от того, чтобы протянуть руку и снова притянуть меня к себе.

Я повернулась и пошла прочь, не оглядываясь. Каждый шаг по пустынному коридору отдавался в висках навязчивым стуком: «Это правильно. Это правильно. Это правильно».

Но когда я свернула за угол, я все же остановилась. Прижалась спиной к холодной стене, закрыла глаза и глубоко вдохнула, пытаясь унять дрожь в руках.

Где-то вдали звучала музыка с бала. Смех. Аплодисменты.

А он, должно быть, уже вернулся туда — к своему месту, к своей роли, к своему холодному величию.

Наконец Чон Чонгук снова вернулся в академию, снова показывать своё высокомерие и снова будоражить мою душу.

***

Комната была пустой, тихой — даже звуки бала сюда не долетали. Я закрыла дверь и прислонилась к ней, чувствуя, как холод дерева проникает сквозь тонкую ткань платья.

Он вернулся.

Эти слова крутились в голове, как заезженная пластинка. Чонгук, который пару месяцев назад даже смотреть в мою сторону не хотел, теперь целовал меня в темных коридорах, шептал, что не может остановиться, а я поверила ему. Настолько, что готова была забыть, кто он и кем должен быть.

Я провела руками по лицу, смазывая остатки туши. В зеркале напротив отражалась девушка с растрепанными волосами и слишком яркими губами — будто я и правда была той самой легкомысленной стипендиаткой, за которую все считали меня в первые дни.

Но мы уже так близко к разгадке.

Тэхён нашел файлы, Джису достала ключи от архивов, даже Чимин всерьез говорил, что через неделю у нас будут все доказательства.

А потом?

Что мы сделаем с этой правдой? Выложим в сеть? Пойдем к полиции? Кто поверит кучке студентов против Ханул?

Я потянулась к шкатулке на тумбочке — там лежала единственная фотография мамы. Та самая, где она смеется, обняв маленькую меня. Я не помнила этот момент, не помнила ее такой.

Жива ли она сейчас?

Может, она смотрит на ту же луну где-то далеко и думает, что ее дочь давно забыла о ней. Или...

Я резко захлопнула шкатулку.

Нет. Нельзя думать об «или».

За окном метель кружила снежинки в безумном танце. Совсем как мы с Чонгуком всего час назад.

Что будет с нами, когда все закончится?
Если мы раскроем правду, его отец уничтожит его. Если нет — он станет следующим главой Ханул и будет вынужден стирать чужие жизни, как стирали мою маму и учеников Сонхва.

Я сжала кулаки. Ногти впились в ладони, но эта боль была ничтожной по сравнению с той, что разрывала грудь. Мы не можем проиграть. Но что значит победа для таких, как мы?

Какой конец ждет тех, кто решил играть против богов?

Туи же Лалиса ворвалась в комнату, как ураган — снег таял в ее рыжих волосах, а щеки горели румянцем от мороза и смеха.

— Ты уже здесь?! — выпалила она, захлопывая дверь. — Чимин устроил драку с ледяным скульптором! Ты должна была видеть, как он...

Ее голос оборвался, когда она разглядела мое лицо.

Глаза Лалисы сузились, а губы медленно растянулись в хищной ухмылке. Она бросила свою куртку на кровать и скрестила руки на груди.

— О-о-о, — протянула она, и в этом звуке было столько торжествующего любопытства, что мне тут же захотелось провалиться сквозь пол. — И что это было?

Я отвернулась, делая вид, что поправляю растрепавшиеся волосы перед зеркалом.

— Не знаю, о чем ты.

— Да брось! — Лалиса подскочила ко мне, схватила за плечи и развернула к себе. Ее пальцы впились в мою кожу, а глаза сверкали, как у кошки, нашедшей сливки. — Ты вся красная, губы распухшие, а платье... о боже, ты даже не заметила, что у тебя бант развязался!

Я инстинктивно потянулась к талии, но Лалиса уже прыгала вокруг меня, хлопая в ладоши.

— Это он! Это Чонгук! Вы ушли вместе, пропали почти на час, и теперь ты выглядишь так, будто...

— Лалиса! — я попыталась звучать строго, но голос дрогнул.

Она замерла, подняла брови и сделала преувеличенно-невинное лицо.

— Что? Я всего лишь хочу знать, целовал ли он тебя так, как я себе это представляю.

Я закусила губу. Сердце бешено колотилось, а внутри все горело — и от воспоминаний, и от этого допроса.

— Мы... — я глубоко вдохнула. — Да. Мы целовались.

Тишина.

А потом...

— АААААААААА!

Лалиса взвизгнула так громко, что я инстинктивно бросилась к ней, пытаясь заткнуть ей рот.

— Ты с ума сошла?! — прошипела я, оглядываясь на дверь. — Нас услышат!

Но Лалиса уже вырвалась, схватила меня за руки и принялась трясти, как грушу.

— Ты целовалась с Чонгуком! С ЧОНГУКОМ! С этим ходячим секс-бомбищем, который в первый твой день в Сонхва смотрел на тебя, как на врага номер один, а оказывается ждал тебя хер знает сколько лет! О мой бог, о мой бог, я должна знать все подробности! Какие у него губы? Твердые? Мягкие? Он прижимал тебя к стене? Он...

— Лалиса! — я застонала, чувствуя, как жар разливается по лицу.

Но она уже не слушала. С визгом плюхнулась на кровать и забила ногами по одеялу, как восторженная пятилетка.

— Я не верю! Это же лучше, чем в моих самых смелых фантазиях! Ты понимаешь, что теперь ты официально героиня романтического романа?!

Я закрыла лицо руками, но не могла сдержать улыбки. Ее восторг был настолько заразительным, что на секунду я забыла обо всем — о тайнах, об опасности, о том, что этот поцелуй может стоить нам обоим слишком дорого.

Лалиса вдруг замолчала. Я опустила руки и увидела, что она смотрит на меня с неожиданной серьезностью.

— Ты счастлива? — спросила она тихо.

Я замерла.

Счастлива?

Словно в ответ где-то глубоко внутри что-то теплое и хрупкое дрогнуло.

— Да, наверное, — прошептала я.

И в этот момент это было правдой.

— Тогда все остальное неважно.

Она вскочила, схватила подушку и швырнула в меня.

— А теперь рассказывай ВСЕ! Начиная с того, как он прижал тебя к стене!

Я застонала, но рассказала ей каждую деталь.

Я только закончила фразу «и тогда он прикусил мою нижнюю губу», как Лалиса рухнула на пол с драматичным стоном, заламывая руки, будто героиня немого кино.

— Я НЕ ВЫЖИВУ!!! – завопила она, катаясь по ковру и хватая себя за сердце. – Это слишком для моего хрупкого девичьего организма! Ты должна была предупредить, что твой рассказ требует наличия кислородной маски!

Я швырнула в нее подушку, но она ловко увернулась, вскочила на кровать и упала на колени, воздев руки к небу:

— О, великий Дракон Чонгук! Прими мои поздравления – ты наконец-то перестал быть ходячим айсбергом и обнаружил, что у тебя ЕСТЬ ГУБЫ!

— Лалиса! – я попыталась схватить ее за ногу, но она отпрыгнула к столу и схватила флакон лака для волос, поднося его к губам, как микрофон:

— Экстренный выпуск новостей! Ледяной принц академии Сонхва ТАКИ РАСТОПИЛСЯ! Свидетели утверждают, что его руки были ЗАМЕЧЕНЫ В ПРЕСТУПНОЙ АКТИВНОСТИ!

— Ты вообще слышишь себя?! – я задыхалась от смеха, хватая ее за талию и пытаясь стащить со стола. Лак для волос шумно упал на пол и закатился куда-то под кровать.

— Подожди, подожди, я еще не закончила! – Лалиса вырвалась, вскочила на кровать и сняла туфлю изображая микрофон: – Госпожа Пак Чеён, скажите, каково это – быть первой, кто выжил после поцелуя с человеком, чей взгляд обычно замораживает даже кофе?!

Я схватила вторую туфлю и швырнула в нее.

— АЙ! Это нападение на прессу! Цензура! Заговор!

— Если ты сейчас же не замолчишь, я расскажу Тэхёну, кто на самом деле съел его шоколадку на уроке корейского! – пригрозила я.

Лалиса замерла с открытым ртом, затем медленно сползла с кровати и плюхнулась рядом со мной, внезапно серьезная:

— Ты бы не посмела.

Я многозначительно подняла бровь.

— Хорошо, хорошо! – она взмахнула руками. – Я успокаиваюсь. Но только потому что... – ее глаза вдруг заблестели, – ...потому что мне СРОЧНО нужно придумать, как мы будем устраивать ваши следующие свидания! О, мне уже пришла в голову гениальная идея с...

— НЕТ! – я зажала ей рот ладонью. – Никаких «гениальных идей»! Это не должно повториться.

Лалиса притворно закатила глаза, высвободилась и прошептала с пафосом:

— Сказала она... за три часа до следующего поцелуя у книжных полок.

Я запустила в нее последнюю подушку.

На этом мир в комнате 404 был официально восстановлен.

(Но я точно знала – к утру вся академия будет гадать, почему Лалиса Манобан ходит с самодовольной ухмылкой и на все вопросы отвечает только загадочным: «Скоро узнаете...»)

***

Тишина после нашего дурачества повисла теплой пеленой. Лалиса, наконец успокоившись, развалилась на моей кровати, разглядывая потолок. Я прикусила губу, перебирая в голове все те моменты, которые давно просились наружу.

— Ладно, раз уж мы заговорили о парнях... — я повернулась к ней, поджав ноги под себя. — Давай обсудим кое-что еще.

Лалиса замерла, словно почувствовала неладное. Ее глаза медленно скользнули в мою сторону.

— О чем это ты? — голос ее внезапно стал на полтона выше.

— О Тэхёне.

Она резко села, как будто я ткнула ее булавкой.

— Что? Почему? О чем? — слова вылетали из нее, как пули.

Я только приподняла бровь, и этого было достаточно. Лалиса застонала, повалилась на спину и накрыла лицо руками.

— Ты заметила.

— Ты же знаешь, я ничего не пропускаю, — ухмыльнулась я. — Особенно когда кто-то краснеет, как помидор, просто услышав слово «программист».

— Я НЕ КРАСНЕЮ! — она вскочила, но ее уши уже горели алым.

Я рассмеялась, а она швырнула в меня подушку.

— Ладно, ладно! — Лалиса сдалась, тяжело вздохнув. — Да, хорошо, ты права. Но это нелепо.

— Почему?

Она закусила губу, ее пальцы нервно теребили край одеяла.

— Потому что... — она замолчала, потом резко выдохнула. — Потому что я знаю, каковы его стандарты. А я... ну, я просто я.

Я хотела возразить, но она уже продолжала, ее голос стал тише, серьезнее.

— Когда я только приехала в академию, я даже не знала, куда иду. Просто шла по коридору, а потом... — она закатила глаза, — конечно же, наткнулась на группу этих выпендрежников, которые решили, что стипендиатки — это что-то вроде дворовых собак.

Я почувствовала, как сжались кулаки.

— Они тебя задели?

Лалиса усмехнулась.

— О, я им так красиво ответила, что один аж поперхнулся своей дорогой жвачкой. Но потом подошли еще. И вот тогда... — ее голос смягчился, — появился он.

Лалиса внезапно замолчала, её пальцы замерли на краю подушки, будто она снова ощущала тот момент на своей коже.

— Он просто стоял.

Глаза её расширились, словно она до сих пор видела его перед собой — высокого, с безупречной осанкой, очки, холодно блестящие в свете коридорных ламп.

— Даже бровью не повёл. Просто взглянул на них и всё. Будто нажал невидимую кнопку «выключить». Они сразу съёжились, один даже шаркнул ногой, как провинившийся щенок. А этот идиот Чансоль, который минуту назад орал, что у «стипендиаток грязная кровь», вдруг пробормотал: «Извините, Тэхён» и чуть ли не поклонился. А он...

Тут голос её сорвался. Она провела пальцами по своему запястью, будто до сих пор чувствовала там лёгкий холод его прикосновения.

— ...просто слегка толкнул меня за локоть вперёд. Типа, «иди, я здесь».

Она засмеялась, но это был смех с надломом.

— И мы пошли. Он — молча, сжав челюсть, руки в карманах. Я — тараторя как сумасшедшая, потому что иначе сердце выпрыгнет из груди.

Лалиса закрыла глаза.

— Он даже не смотрел на меня, ни разу. Но когда те мрази снова попытались что-то ляпнуть из-за угла...

Она резко разжала кулак, изображая взрыв.

— ...он просто повернул голову на долю секунды. и они испарились.

Тишина.

— А потом...

Её голос стал тише шёпота.

— ...он довёл меня до двери. Развернулся и ушёл.

Лалиса шмыгнула носом, яростно ткнув пальцем в подушку.

— Вот и вся сказка. Холодный принц сделал своё доброе дело и забыл. А я...

Она развела руками, изображая взрыв сердца.

— ...типичная дура, которая запомнила складку на его рубашке и то, как пахнет его шампунь.

— Лиса...

— Не надо, — она махнула рукой, но улыбнулась. — Я знаю, как это выглядит. Рыжая выскочка влюбляется в принца из башни. Классика.

Я молча протянула ей шоколадку, которую спрятала под подушкой. Лалиса фыркнула, но взяла.

— Он вообще знает?

— О чем? О том, что я каждый раз, когда он входит в столовую, забываю, как дышать?
Надеюсь, что нет.

Я усмехнулась.

— Держу пари, он тоже краснеет. Просто за своими очками это не видно.

Лалиса швырнула в меня туфлю.

— Заткнись.

***

Проснулась я от того, что в лицо мне упал луч зимнего солнца. За окном снег лежал плотным покрывалом, и весь мир казался застывшим в хрустальной тишине.

Я лежала, не шевелясь, прислушиваясь к странной пустоте в голове. Вчерашний вечер всплывал обрывками: горячие губы Чонгука в полутьме книжных складов, его пальцы, впивающиеся в мою спину, будто он боялся, что я рассыплюсь, если отпустит. Потом — Лалиса, ее дикий смех, подушки, летающие по комнате, ее признание о Тэхёне...

Я прикрыла глаза ладонью.

29 декабря. Первый день каникул.

Рядом Лалиса храпела, уткнувшись лицом в подушку, одна нога свисала с кровати. На полу валялись обертки от шоколада и одинокая туфля — немые свидетели нашего ночного безумия.

Я осторожно встала, стараясь не разбудить ее, и потянулась к шкафу.

Общая ванная западного крыла была пустынна в этот час. Кафель блестел холодной белизной, а из крана капала вода, отсчитывая секунды. Я умылась ледяной водой словно пытаясь смыть с себя остатки вчерашнего.
В зеркале отразилась девушка с темными кругами под глазами и растрепанными светлыми волосами.

Ты целовалась с Чонгуком.

Губы мои слегка припухли, и я дотронулась до них кончиками пальцев, будто проверяя, не приснилось ли все это.

Коридоры академии были пустынны и безмолвны. Снег за окнами лежал неподвижно, и даже ветер не шевелил голые ветви деревьев. Мои шаги гулко отдавались в тишине, будто я была последним человеком на земле.

Я шла медленно, вдыхая запах старого дерева и воска для паркета. Здесь, в пустых коридорах, академия казалась другой – просто зданием, засыпанным снегом, замершим во времени.

Я остановилась у высокого окна, прижала ладонь к холодному стеклу.

Где он сейчас?

Чонгук, вероятно, был в Сапфировом крыле — в своих апартаментах, которые я никогда не видела. Может, он тоже не спал, тоже смотрел на этот снег, тоже вспоминал...

Я резко отдернула руку.

Нет. Нельзя.

Но сердце уже бешено колотилось, будто пыталось вырваться из клетки ребер.

Я двинулась дальше, к главному холлу, где высокие потолки и витражи бросали на пол причудливые узоры. Здесь, в обычные дни, кипела жизнь — смех, сплетни, взгляды, полные зависти или страха. Сейчас же было тихо. И это пугало в Сонхва больше всего.

***

Я уже возвращалась в направлении комнаты, но думала отправиться в библиотеку, когда Чимин материализовался из ниоткуда с таким видом, будто только что совершил побег из воспитательной колонии. На нём была мятая футболка, спортивные штаны, а в руках он сжимал складной нож для бумаг, которым явно собирался вскрывать не конверты.

— Чеён, — он схватил меня за локоть с серьёзностью заговорщика, — у меня есть дело, от которого ты не сможешь отказаться.

— Если ты предложишь вечеринку с утра пораньше, то я откажусь, даже не дослушав, — ответила я, пытаясь выдернуть руку.

— Вечеринка? — он усмехнулся. — Какие вечеринки в условиях тотального голода? Я говорю о выживании, Чеён. Конкретно о еде.

Я прищурилась.

— Ты хочешь ограбить кухню.

— Я хочу реквизировать имущество академии в пользу голодающих студентов, — он поправил несуществующий галстук. — А если конкретнее — те мини-круассаны с шоколадом. Они там одни остались, лежат, манят. Ты бы знала, как они на меня смотрели.

— Это была плёнка, Чимин.

— Они звали меня сквозь плёнку, — он говорил так, будто признавался в смертном грехе. — Я слышал их голоса.

— У тебя галлюцинации от недосыпа или от переизбытка драматизма. Скорее второе.

— Идём, — он не слушал. — Систему охраны отрубил Тэхён. В смысле, тестировал новые протоколы. В смысле, камеры нас не видят. В общем, мы призраки.

— Тэхён знает, что ты используешь его гениальность для кухонных налётов?

— Тэхён мой продюсер и вдохновитель, — он уже тащил меня к служебному входу. — Он в курсе всех моих гениальных планов. Просто молчит, потому что ему тоже хочется есть.

Кухня встретила нас запахом застывшего шоколада и соблазна. Чимин приоткрыл дверь, заглянул внутрь, прислушался и скомандовал:

— Чисто. Входим.

Мы просочились внутрь, и Чимин сразу направился к столам, где под плёнкой сиротливо ждали круассаны и пирожные со вчерашнего фуршета. Он смотрел на них с нежностью, которую обычно проявляют к потерянным родственникам.

— Мы берём всё, — объявил он, доставая из кармана мусорный пакет. — Стратегический запас на каникулы.

— Мы берём немного, чтобы нас не поймали, — поправила я, заворачивая несколько пирожных в салфетки.

— Ты не понимаешь логику выживания в условиях кризиса, — он уже набивал пакет круассанами. — Академия морит нас голодом, нас никто не кормит. Это даже не кража, Чеён. Мы себя по сути спасаем.

— Ты вчера нормально так поел.

— Это была подготовка к голодовке.

Я закатила глаза, но помогала. Когда Чимин заявил, что «апельсины тоже надо взять, они для иммунитета», я спорить не стала — даже если фрукты выглядели так, будто пережили бомбёжку.

В какой-то момент он замер перед сахарным макетом академии. Его глаза загорелись.

— Не смей, — предупредила я.

— Ты видела эти башни? Они же из марципана, — он уже протягивал руку. — Мы никогда не узнаем, какой у них вкус, если не попробуем.

— Отвалится твоя совесть, если откусишь башню Сонхва?

— Совесть отвалилась в тот момент, когда я решил стать преступником, — он отломил маленький кусочек от башни и с наслаждением съел. — М-м-м. Вкус победы.

В этот момент дверь со скрипом открылась. На пороге стоял повар Ли, сонный, злой, с огромной кастрюлей в руках.

— Я знал, — прохрипел он, глядя на нас. — Знал, что кто-то полезет. Каждый год одно и то же, Пак Чимин.

Чимин, с набитым ртом, замер на месте, напоминая хомяка, который попался на краже подсолнухов.

— Доброе утро, — сказал он, прожевав. — Мы проводим плановую инспекцию качества продуктов по поручению студсовета.

— Какого студсовета?

— Того, который я только что придумал, — Чимин подмигнул. — Но вы не подписывали документы о неразглашении, так что я не могу раскрыть детали.

Повар вздохнул с такой тоской, будто видел это тысячу раз. Он поставил кастрюлю на стол, вытащил телефон и спокойно сказал:

— Я звоню директрисе.

— Денег дать? — быстро спросил Чимин. — У меня есть около тысячи вон. Хотя нет, я их потратил на газировку.

Я схватила Чимина за капюшон и потащила к выходу, пока повар Ли набирал номер.

— Бежим, — прошипела я.

— А круассаны? — возмутился он, прижимая пакет к груди.

— Круассаны уже в пакете, идиот!

Мы выскочили в коридор и рванули так, будто за нами гналась вся полиция Сеула.

***

Мы ворвались в общую комнату Драконов, как два мародёра, возвращающихся с удачного набега.

Комната встретила нас знакомым хаосом – разбросанные карты для покера, пятно от кофе в форме Австралии на ковре и вечный запах дорогого виски, въевшийся в шторы.

— Пир горой! – провозгласил Чимин, вытряхивая содержимое карманов на стол с таким треском, будто это были не круассаны, а отрубленные головы врагов. Один особенно несчастный апельсин покатился по полу, пока я безуспешно пыталась спасти хоть одно пирожное от тотального разрушения.

Чимин между делом уже суетился у чайника, напевая что-то про «пять минут до апокалипсиса» – его метод заваривания чая напоминал алхимический ритуал: три пакетика, щепотка сахара (просыпалась мимо), и главный ингредиент – надежда, что это будет съедобно.

— Значит, планы на каникулы? – спросил он, разливая чай по кружкам с надписями «Jimin so sexy» и «Yoongi not sexy». – Лично я предлагаю устроить турнир по поеданию этих... – он ткнул в подозрительное пирожное, – ...что бы это ни было. Или найти способ взломать кофемашину в учительской. Или...

Я откусила кусок круассана, чувствуя, как шоколад растекается по нёбу. Слишком сладкий.

— Мы могли бы наконец разобрать те файлы, что нашёл Тэхён... – начала я, но Чимин закатил глаза так выразительно, будто его передёрнуло от приступа.

— Боже, ну ты и зануда, Золушка! Это же каникулы! Лучше расскажи, что ты подаришь нашему дорогому Чонгуку на др...

Я замерла с кружкой на полпути ко рту.

— У него... что?

Чимин застыл с пирожным в воздухе, медленно поворачивая ко мне голову с выражением чистого ужаса.

— Ты... не знала?

Комната вдруг стала очень тихой. Даже чайник перестал потрескивать.

— Шестое  января, – прошептал он, как врач, сообщающий о неизлечимой болезни. – И если ты думаешь, что можно отделаться парой носков из лавки у ворот, то...

Я опустила лицо в ладони, чувствуя, как реальность медленно уплывает из-под ног. Где, в этом проклятом замке из камня и льда, найти что-то достойное наследника Ханул? Цветы? Они завянут. Книгу? У него их больше, чем мозговых клеток у Чимина.

— Я обречена, – простонала я.

Чимин вдруг оживился, как психопат, почуявший свежую идею.

— У меня есть план... – он придвинулся ближе, глаза сверкали, как у подпольного торговца органами. – Мы достаём бутылку того самого виски, что прячет Юнги под кроватью...

— Нет.

— Крадём ключи от кабинета директрисы...

— НЕТ.

— Подкладываем мёртвую мышь в...

— ЧИМИН!

Он вздохнул и откинулся на спинку дивана.

— Ну тогда только одно... – он сделал паузу для драматизма, – ...ты должна сделать это сама. Что-то личное.

Я посмотрела на свои руки – в крошках от круассана, в шоколаде, в глупых надеждах.

— Чёрт.

Чимин чокнулся своей кружкой с моей.

— Добро пожаловать в ад, подруга.

И мы выпили этот проклятый чай, пока за окном падал снег – белый, чистый, не знающий, какие тёмные мысли роятся в наших головах.

***

Дверь распахнулась с таким скрипом, будто сама смерть решила заглянуть на огонёк. На пороге стоял Тэхён – в помятой чёрной футболке, с волосами, торчащими в стороны, как у испуганного ёжика, и с выражением лица человека, который явно не планировал сегодня становиться свидетелем апокалипсиса.

Его очки криво сидели на носу, отражая хаос, устроенный нами: Чимин, сидящий на столе в позе Будды, с круассаном вместо тиары; я, пытающаяся собрать рассыпавшиеся конфетти из крема с пола; гора еды посередине, больше напоминавшая трофеи после набега варваров.

— Это сон? — хрипло спросил Тэхён, медленно снимая очки и протирая их.

— Нет, дружище, это рай! — Чимин радостно размахивал ножом для масла, которым пытался намазать что-то, очень похожее на пирожное-дракона.

Тэхён медленно надел очки обратно, посмотрел на нас, потом на дверь, явно оценивая шансы на побег.

— Я вернусь никогда, — он развернулся, но Чимин уже подскочил и вцепился ему в рукав.

— О нет, дружок! Ты уже здесь! Ты часть нашего кулинарного культа!

Тэхён посмотрел на его руку, потом на меня, будто спрашивая: «Ты это видишь? Ты видишь, через что я прохожу?»

Я только пожала плечами:

— Он заставил меня съесть что-то, что, кажется, когда-то было фруктом.

Тэхён издал звук, средний между стоном и предсмертным хрипом, когда Чимин силой усадил его за стол и сунул в руки круассан, из которого сочился крем подозрительного розового цвета.

— Это с сюрпризом! — весело пояснил Чимин, в то время как Тэхён разглядывал десерт с выражением человека, которого заставляют съесть ядовитую лягушку.

Я попыталась спасти ситуацию, случайно сев на пульт от телевизора — экран ожил, заполнив комнату драматичной музыкой из дорамы, где героиня рыдала под дождём.

— Это документалка про мою жизнь? — мрачно поинтересовался Тэхён, отодвигая от себя тарелку.

Внезапный звонкий хлопок заставил всех вздрогнуть — это Лалиса ворвалась в комнату, как ураган в пижаме с единорогами, с диким блеском в глазах и подушкой в руках.

— Я ИСКАЛА ЧЕЁН! ЧТО ЗДЕСЬ ПРОИСХ... — её крик оборвался, когда взгляд упал на стол с едой. — О БОЖЕ, ВЫ БЕЗ МЕНЯ УСТРОИЛИ ПИР?!

Тэхён медленно опустил голову на стол, издав стон.

— Просто убейте меня, — прошептал он, в то время как Чимин уже наливал ему чай, случайно проливая половину на его ноутбук.
Лалиса, не теряя ни секунды, втиснулась между нами и с хрустом откусила кусок от пирожного-дракона.

— М-м-м, вкус предательства! — с набитым ртом объявила она, размахивая вилкой.
В этот момент из-под дивана выкатился тот самый злополучный апельсин (или лимон — кто их теперь разберёт), за которым немедленно устроили погоню. Чимин прыгнул за ним, опрокинув стул, Лалиса закричала «Он сбегает!», а Тэхён просто закрыл глаза, видимо, молясь о том, чтобы это всё оказалось галлюцинацией.

Когда хаос достиг апогея, а чай оказался повсюду, кроме кружек, дверь снова распахнулась — на этот раз на пороге стоял Юнги с выражением лица человека, который явно что-то потерял и подозревает, что это «что-то» сейчас творит безумие в этой комнате. Его взгляд скользнул по нам, по разгрому, по Чимину, который сейчас пытался запихнуть целый круассан себе в рот, и наконец остановился на своей бутылке виски, стоявшей на полке.

— Вы даже не пытались скрыть преступление, — констатировал он, медленно заходя внутрь.

Чимин, с набитым ртом, радостно замахал руками:

— Присоединяйся! Мы празднуем... э-э.... — он посмотрел на меня в поисках вдохновения.

— Конец света? — предложила я.

— Идеально! — крикнул Чимин, в то время как Тэхён незаметно пополз к выходу, явно решив, что с него достаточно этого безумия на всю оставшуюся жизнь.

Но Юнги, к всеобщему удивлению, вдруг ухмыльнулся и достал из кармана ещё одну бутылку.

— Раз уж так всё пошло... — сказал он, а в его глазах загорелся тот самый опасный блеск, который обычно предвещал нечто между гениальной идеей и полной катастрофой.

И вот мы уже все сидим вокруг стола, включая сбежавшего Тэхёна (его поймала Лалиса), а Чимин с важным видом разливает «фирменный коктейль» — смесь чая, шоколада и чего-то зелёного, что кто-то принёс и что никто не осмелился опознать.

— За выживание! — провозглашает Чимин, поднимая стакан.

— За выживание, — хором отвечаем мы, и даже Тэхён, кажется, смирился со своей участью, осторожно пригубливая напиток, после чего его лицо искажает гримаса, словно он только что понял, что жизнь — это боль.