Тень Лжи

Утро за окном было на удивление живописным, и в этом заключалась чудовищная насмешка. Солнце, жидкое и золотистое, пробивалось сквозь дымку, окрашивая стеклянные фасады в медовые тона. Я ехал, раздраженный стылым, знакомым раздражением — дежа-вю, тяжелое и неумолимое, как свинцовая гиря в желудке. Росс всегда вызывал у меня странное беспокойство, шестое чувство, шепчущее о подвохе, но сейчас я давил это чувство. Черта с два я позволю ему увидеть мою нервозность. Хотя, видимо, я и вправду переживал — раньше я бы в это никогда не поверил. В машине виртуозно вторила утренней суматохе группа Weather Report, их альбом «Heavy Weather» — саундтрек к шизофрении большого города. За окном жизнь набирала обороты: машины выстраивались в терпеливые очереди, люди с кофе в руках спешили в метро, где-то в уютных кухнях дети завтракали, собираясь в школу. Острая, почти физическая боль сжала сердце — таким жутким контрастом эта идиллия выглядела на фоне тьмы, что медленно, как ядовитый газ, заполняла город.

Вибрирует телефон, на экране "Люси", из меня выходит тяжелый вздох. Не хочется портить себе утро с самого начала, но и игнорировать будет нечестно, я же джентельмен.

— Ну, и где ты ? — издался высокий недовольный голос из трубки.

— Работаю, – устало ответил я, — Что ты хотела?

— Я должна тебя сутками ждать ? – тон взлетел до ультразвука, — Майкл, ты ничего не перепутал?!

— Лю, у меня нет времени на разборки сейчас, я еду на встречу со свидетелем и...

— А когда будет встреча со мной?! — Люси выходила из себя с каждым словом, — У тебя есть время только на свои трупы, но только не на меня! Может мне тоже нужно стать трупом, чтоб ты обратил на меня внимание? Как тебе идея ?

— Замолчи, – спокойно сказал я, — Лю, я работаю, наверно, над самым важным делом в своей жизни, это не какая-то практика или игра, это настоящие смерти, понимаешь ? — не слышу ничего как ответ, только легкие всхлипы и дрожащие губы, — Я знаю, наш период непростой, но прошу, дай мне время.

— Хорошо, — Люси смягчилась, — Я подожду, прости.

Связь резко оборвалась, и так почти каждый раз.Но в этот раз что-то дрожало под поверхностью — слишком быстро она согласилась. Еще неделю назад меня бы это вывело из себя, но сейчас, я слишком устал.

Когда я подъехал, дом выглядел как декорация в плохом фильме — гниющая деревянная обшивка, подоконники, усыпанные мертвыми мухами, трава у входа высокая и желтая, будто ее никогда не касалась рука человека. Ступени крыльца были заляпаны чем-то темным и липким — лучше не вдаваться в подробности. Я толкнул дверь, и она с скрипнула, подавшись внутрь.Дверь была приоткрыта. Плохой знак. Запах ударил в ноздри — едкая, тошнотворная смесь лимонного моющего средства, перебивавшего что-то гнилостное, и приторно-сладких духов, от которых в горле сразу же начинало першить. Воздух был спертым и тяжелым.

— Мишель? — позвал я.
Тишина. Ни скрипа, ни шороха, только мягкое гудение холодильника.Гостиная была залита утренним солнцем, и это делало картину еще более сюрреалистичной. Она лежала на потертом диване, в небрежной, почти естественной позе — будто уснула, устав после бокала вина. Щеки сохранили неестественный, кукольный румянец, губы были чуть приоткрыты, словно застыли на полуслове.
Но одна рука свисала с дивана до самого пола, неестественно вывернутая, с напряженными, окоченевшими пальцами. Чужая рука, пришитая к спящему телу.

Я подошел ближе, колени слегка подгибались. Воздух вокруг тела был холоднее, чем в комнате. Я прикоснулся к ее запястью. Кожа — ледяная, восковая, упругая, как пластилин. Пульса не было. Только молчаливая, абсолютная тишина плоти. И тогда я увидел это: чуть выше ремешка часов, на внутренней стороне запястья, аккуратно, будто татуировка, был выжжен странный, витиеватый знак. Кожа вокруг него была обугленной, красной и воспаленной.

Внутри у меня все оборвалось. Я отшатнулся, инстинктивно протер ладонью глаза, пытаясь стереть кошмар. Но картина не менялась. Левая рука сама потянулась к кобуре, и я, крадучись, как в замедленной съемке, начал осмотр остальных комнат, ствол пистолета выписывал передо мной нервные дуги. Пусто. Только мы, двое — я и эта изощренная, молчаливая насмешка над смертью.

На прикроватном столике стоял полупустой бокал с темно-рубиновым остатком на дне, рядом лежал смартфон и аккуратно сложенная в несколько раз фотография. Время для них еще не пришло. Я вернулся к телу. Ему было не больше двух суток — об этом говорили багровые пятна гипостаза на спине и боках, куда отступила кровь, и легкая, едва уловимая мраморность кожи, где сквозь нее начинали проступать синеватые прожилки вен. Первые, робкие вестники неумолимого распада. И этот сладковато-приторный запах, пробивавшийся сквозь химическую лавину духов и моющего средства. Запах смерти, которую уже не скрыть.

В ушах стоял оглушительный гул тишины, нарушаемый лишь назойливым жужжанием холодильника. Я отвел взгляд от безжизненного тела Мишель и, с трудом заставляя пальцы слушаться, набрал номер Коула.

Он ответил почти мгновенно.

— Майкл? Вы уже едите в участок? — голос Коула был напряженным, я слышал на заднем фоне приглушенный стук клавиатуры — вероятно, он был у Шен.

— Коул... — мой собственный голос прозвучал хрипло. Я сглотнул ком в горле. — Ее нет. Мишель мертва.

На той стороне повисла мертвая тишина, такая густая, что ее можно было резать. А потом он взорвался. Не криком, а низким, ядовитым шипением, полным такой лютой ярости, что по коже пробежали мурашки.
—Сука! Я знал! Я чёртовски знал! Чувствовал это нутром, что что-то не так!

— Коул, я...

— Молчи! — отрезал он. — Ничего не трогай! Вызывай криминалистов, оформляй периметр. Я через пятнадцать минут буду. И, Майкл... — его голос стал опасно тихим, — там все еще может быть опасно, будь осторожен.

Связь оборвалась. Я опустил телефон, ощущая тяжесть его слов. Он не просто злился — он был в бешенстве, и его чутье, как всегда, его не подвело. Я сделал то, что велел: вызвал подкрепление и криминалистов, Лютер приехал с ними, я опрокинул его взглядом, в ответ такой же уставший жест, и вернулся в гостиную, стараясь дышать ртом, чтобы не чувствовать тот самый сладковато-гнилостный запах, теперь уже смешавшийся с ароматом ее духов.

Вскоре квартира наполнилась людьми в синих комбинезонах и бахилах. Тихий муравейник закипел вокруг меня. Вспышки фотокамер выхватывали из полумрака жуткие картины: безжизненную руку Мишель, бокал на столике, пыль на полках. Криминалисты работали методично, почти механически: опрашивали меня короткими, точными фразами, осматривали пол на предмет следов, аккуратно упаковывали бокал в прозрачный пакет, клали в другой пакет ее телефон.

— Смотрите на знак, — сказал я одному из них, указывая на обожженное запястье. — Это почерк «Тени». Но все как-то не по структуре.

Лютер с пристальным лицом, кивнул, внимательно изучая ожог.
— Да, обычно они работают с подростками.Долго, жестоко. А это... это что-то другое. Аккуратно. Быстро. Символично. Как сообщение.

Именно. Мишель знала что-то. Что-то такое, за что ее не просто убили, а пометили этим знаком. Ее убрали, как свидетеля. Знали, что мы еще придем, чтоб уточнять детали про урода Кевина. И этот знак был не просто подписью убийцы, не нумерация, а печатью молчания.

Пока они возились с телом, мой взгляд снова упал на прикроватный столик. Фотография. Та самая, сложенная в несколько раз. Криминалисты ее еще не забрали. Рука сама потянулась к ней. Я надел перчатку потуже и осторожно взял хрупкий, пожелтевший от времени бумажный квадрат.Развернул его. Снимок был старым, цвета были выцветшими, а углы — мятыми. На нем двое подростков, лет шестнадцати.Двое парней. Они стояли, обнявшись, на фоне какой-то стройки, улыбаясь в камеру с той беспечностью, которую знают только в юности. Одного из них, тот что пониже, с легкими кудрями – я не узнал. А вот второй... Я прищурился, поднес фотографию ближе к свету. Черты лица были молодыми, угловатыми, без морщин и шрамов жизненного опыта. Но в этих очертаниях, в разрезе глаз, в самой улыбке, натянутой и немного дерзкой, было что-то знакомое. Это был не тот Коул, которого я знал — уставший, озлобленный и несгибаемый. Это был его призрак. Его юность, застывшая на бумаге. Ледяная волна прокатилась по моей спине. Почему у Мишель, очередной жертвы в деле о «Тени», было фото молодого Коула? Я медленно, стараясь не привлекать внимания, сунул фотографию во внутренний карман пиджака. Она жгла мне грудь, как раскаленный уголь. Нарушение протокола? Пошли к черту.Но ответы, которые мог дать этот снимок, были куда важнее любых правил. Коул уже подъезжал. И у меня не было ни малейшего понятия, что я скажу ему, когда он войдет в эту комнату..