Глава 11: Тень в углу
Зимнее солнце в горах было обманчивым: оно ярко золотило верхушки сосен, но не дарило тепла. Внутри старого дома деда Хенджин старался поддерживать огонь в камине круглосуточно, словно этот пламень был единственным барьером, отделяющим их от ледяного безумия прошлого.
Прошла неделя с их «побега». Хенджин почти не спал. Он наблюдал за Эйлин, как за раненой птицей, которая боится собственного крыла. Он готовил ей простые завтраки, приносил теплую одежду и говорил тихим, размеренным голосом. Но травма, пустившая корни в самую глубину её сознания, не собиралась сдаваться без боя.
Хенджин проснулся на рассвете от странного чувства пустоты. Кровать, на которую он с таким трудом уложил Эйлин вечером, была пуста. Одеяла были откинуты в сторону, и простыни уже успели остыть.
Его сердце пропустило удар. Паника, которую он так тщательно скрывал все эти дни, нахлынула ледяной волной.
— Эйлин? — позвал он, сначала тихо, надеясь, что она просто вышла на кухню.
Ответа не последовало. Только треск догорающих поленьев в камине нарушал тишину.
Он вскочил и начал обходить комнаты. В гостиной её не было. На кухне — тоже. Он распахнул дверь на веранду, боясь увидеть её на снегу, но и там было пусто. Задыхаясь от нарастающего ужаса, он вернулся в спальню и замер.
В самом дальнем и темном углу комнаты, за тяжелым дубовым шкафом, он увидел шевеление.
Эйлин сидела на голом полу, втиснувшись в узкое пространство между мебелью и стеной. Она была в одной тонкой ночной сорочке, её кожа приобрела синюшный оттенок от холода, а губы дрожали так сильно, что зубы выстукивали лихорадочный ритм. Она обхватила колени руками и спрятала лицо, пытаясь стать как можно меньше, почти невидимой.
Хенджин медленно опустился на колени в паре метров от неё. Он понимал: если он сейчас бросится к ней, она может окончательно сломаться.
— Эйлин… Малышка, почему ты здесь? — его голос дрожал от сдерживаемой боли. — Тебе же холодно. Посмотри на меня, здесь безопасно.
Она не подняла головы. Её плечи судорожно дернулись.
— Слишком светло… — прошептала она, и этот голос казался шелестом сухой травы. — В углу они меня не видят. Если я буду здесь, они забудут про меня. Не говорите им, господин Хван. Скажите, что я исчезла.
— Кто «они», Эйлин? Здесь только я. Я запер дверь, никто не войдет.
— Они всегда входят, — она начала раскачиваться, и Хенджин с ужасом увидел, что её пальцы впились в собственные плечи до кровавых царапин. — Голоса в стенах. Отец говорит, что я должна стоять ровно… Госпожа Хван говорит, что я порчу имидж… Я не хочу стоять ровно. Я хочу исчезнуть.
Хенджин понял: за три месяца изоляции в пентхаусе её мозг выработал этот защитный механизм. Угол был её крепостью, её единственным способом спастись от вездесущих камер и ледяных взглядов. Она не верила в кровать, она не верила в тепло. Она верила только в холодный пол и тень.
— Эйлин, послушай меня, — он подполз ближе, сокращая дистанцию до сантиметра. — Я обещал, что буду твоей тишиной. Но сейчас я буду твоим теплом. Это мой приказ, помнишь? Ты должна слушаться.
Он решительно протянул руки и, несмотря на её испуганный вскрик, вытянул её из этого пыльного угла. Она была ледяной — буквально как кусок мрамора. Её тело было закостеневшим, мышцы спазмированы от холода и стресса.
Он подхватил её на руки и понес к камину. Эйлин не сопротивлялась активно, но она была подобна тряпичной кукле, лишенной воли. Он укутал её в толстый шерстяной плед, прижал к себе и сел прямо на ковер перед огнем.
— Дыши, Эйлин. Со мной. Один… два…
Он взял её ладони в свои и начал интенсивно растирать их. Её пальцы были настолько холодными, что его собственная кожа болела от контакта с ними.
— Я не стою этого… — вдруг четко произнесла она, глядя на пламя. — Столько дров… столько усилий. Я просто дефектный контракт. Выбросьте меня, господин Хван. Найдите ту, которая не боится света.
— Замолчи, — Хенджин прижал её голову к своему плечу, заставляя слушать стук своего сердца. — Слышишь это? Это работает не ради акций. Это бьется, потому что ты здесь. Если ты исчезнешь, этот звук прекратится. Тебе всё еще кажется, что ты «дефектный контракт»?
Призраки прошлого
Эйлин закрыла глаза, и пара слезинок мгновенно испарилась на её горячих от жара камина щеках.
— У меня в голове всё еще их голоса. Когда наступает тишина, я слышу звук удара… Тот самый, первый. Я чувствую вкус крови во рту, даже когда её нет. Хенджин, я сломана. Они залезли мне под кожу.
— Мы снимем эту кожу, если понадобится, — жестко ответил он. — Мы построим новую.
Он знал, что процесс реабилитации займет годы. Что такие травмы не лечатся горным воздухом за неделю. Но видеть её в том углу было для него невыносимым личным адом. Он осознал, что его родители не просто шантажировали её — они провели психологическую лоботомию, уничтожив в ней веру в то, что она заслуживает пространства больше, чем один квадратный метр в углу комнаты.
— Знаешь, что мы сделаем сегодня? — он заставил её посмотреть на него. — Мы будем рисовать.
— Мне нельзя… — она инстинктивно сжалась. — Рисование — это слабость. Госпожа Хван сказала…
— Госпожа Хван здесь никто. Я привез твои краски. Я забрал их из подвала пентхауса в ту последнюю ночь.
Хенджин поднялся и принес из коридора старый деревянный ящик. Когда он открыл его, в комнате поплыл забытый, родной аромат льняного масла и пигментов.
Эйлин замерла. Её зрачки расширились. Она робко, почти не веря, протянула руку к тюбику с ярко-красной краской.
— Это правда мои?
— Твои. И сегодня ты испачкаешь ими эти чистые стены, если захочешь. Ты будешь кричать цветом, Эйлин. Раз ты не можешь кричать голосом.
Он поставил перед ней старый холст, который нашел на чердаке. Эйлин долго сидела перед ним, не решаясь коснуться поверхности. Её рука дрожала. Она оглядывалась на дверь, ожидая, что сейчас войдет её отец или мать Хенджина и ударят её по рукам.
— Я здесь, — шептал Хенджин, сидя у неё за спиной, обнимая её за талию, создавая живой щит. — Никто не войдет. Я — твоя стена. Рисуй.
И она начала. Сначала это были робкие, серые мазки. Но постепенно движения становились резче, отчаяннее. Она начала наносить краску прямо пальцами, размазывая её по холсту.
Это не была картина. Это был хаос. Черные и багровые полосы перечеркивали золотистые пятна. Это была её боль, выливающаяся наружу. Она рисовала углы, клетки, решетки… и в центре всего этого — маленькое белое пятно, почти невидимое под слоем тьмы.
Когда она закончила, её руки были по локоть в краске, а лицо — в разводах сажи и слез. Но её дыхание… оно впервые было ровным.
— Я выплеснула их? — спросила она, оборачиваясь к Хенджину.
— Часть — да, — он взял её испачканную руку и поцеловал ладонь, не боясь запачкаться в черной краске. — Мы будем делать это каждый день. Пока на холсте не останется только свет.
Тем вечером Эйлин не ушла в угол. Она позволила Хенджину уложить её в постель и даже не вздрогнула, когда он накрыл её вторым одеялом. Она была истощена — творчество забрало последние силы, но это была «хорошая» усталость, не та, что от страха.
Хенджин сидел на краю кровати, глядя на её спящее лицо. В лунном свете она казалась совсем юной, почти той девушкой из университета.
Внезапно в его кармане завибрировал телефон. Это был зашифрованный мессенджер. Сообщение от его адвоката: «Твой отец начал охоту. Он нанял людей, которые специализируются на поиске беглецов. У тебя есть максимум две недели, прежде чем они вычислят дом деда. Он в ярости, Хенджин. Он хочет вернуть Эйлин, чтобы наказать её публично и восстановить контракт».
Хенджин сжал телефон так, что экран треснул. Он посмотрел на Эйлин — на её спокойное, наконец-то, лицо.
Он знал, что война еще не закончена. Что его родители не отпустят добычу просто так. Но глядя на холст в углу, залитый багровой краской, он понял: он больше не будет просто защищаться.
— Попробуйте, — прошептал он в пустоту комнаты. — Придите сюда. И вы узнаете, на что способен человек, которому больше нечего терять, кроме тишины своей женщины.
Он лег рядом с ней поверх одеяла, положив руку на рукоять охотничьего ножа, спрятанного под подушкой. Его нежность закончилась там, где начиналась её безопасность. И если миру нужно было увидеть монстра, чтобы Эйлин могла спать спокойно — он станет этим монстром.